Дмитрий Воденников о предновогодних женщинах.

Девушка выходит из подъезда и несёт на сгибе локтя, прижимая к себе, тяжёлый букет цветов. Когда она спускается по длинной лестнице, я понимаю, что это ребёнок. Она несёт закутанного в одеяла ребёнка.

Букет как ребенок, ребенок как букет.

Мир всегда будет нас ставить в ситуации путаницы, не узнавания, замешательства и неловкости.

«Каждый раз, когда я хочу заняться с парнем сексом, он снимает штаны, а там — имя моего отца на трусах». Так сказала однажды дочь Кельвина Кляйна – Марси.

Бедная девочка. Как будто отец ей говорит с этих трусов: «Марси, не балуй! Разве я для этого мира тебя затеивал?»

Для этого, для этого.

… Милая молодая женщина стоит в уединенном уголке условного парка. Женщина лениво облокотилась на садовый парапет.  На молодой женщине белое платье, голубой пояс, сиреневый шарф, тут же и клонят свои головки розы в правом углу картины. Через три года молодая женщина умрет. Сперва воспаление легких, потом чахотка.

Вы все знаете эту женщину.Видели ее портрет. Он висит в Третьяковке.

Мария Лопухина, кисти Боровиковского.

Для чего она стояла такой прелестной (чем-то похожая на Марию Ивановну, поехавшую с Калиостро ради больного папеньки, из фильма Захарова «Формула любви»; Лопухину, кстати, тоже звали Марией Иванной: может, Захаров это сделал специально?), стояла и спокойно и победительно смотрела на художника, который быстро клал краску, чтоб ухватить и этот взгляд, и эту полуулыбку, и этот  локон у левого ушка?

Для того, для того.

Чтоб умереть через три года, оставить легенду: если какая-нибудь девушка взглянет на этот портрет, то потом непременно умрет.

Как написал один мой знакомый, тоже вспомнивший эту историю: «… если присмотреться, на этом портрете можно заметить оружие убийства, которое убило саму Лопухину и всех, кто видел этот портрет и восхищался им».

Но это не цветок и не пояс. Нет. И даже не бестелесный магический нашептанный заговор, который в картину якобы вдохнул отец Иван Толстой, известный мистик и магистр масонской ложи.Пусть трепали языками потом по богатым домам, что он смог переселить душу девушки в портрет и теперь забирает с его помощью души других молодых красавиц.Но разве можно заметить на картине бестелесный заговор?

Нет, это не цветок, не пояс и не заговор.

Это платье.

Лопухину самым глупым образом погубил классицизм. Единство места, времени и действия. Но это на сцене. В реальной же жизни – всё ушло в моду и простое желание: в попытку женщин походить на греческих богинь.

Белые платья-сорочки с завышенной талией были сшиты из полупрозрачных привозных тканей: из индийского хлопка и муслина. Женщина вроде одета, но на ней как будто ничего и нет.

Alagrecque. То есть, по-гречески.

Но морозная Россия не Греция. Вот женщины и умирали, как осенние мухи.

Небрежность легкая убора
Обворожительна для взора:
Батиста кружевные складки
В прелестно-зыбком беспорядке,
Шнуровка на корсаже алом,
Затянутая, как попало,
Бант, набок сбившийся игриво,
И лент капризные извивы,
И юбка, взвихренная бурей
В своем волнующем сумбуре,
И позабытая застежка
Ботинка — милая оплошка! —
Приятней для ума и чувства,
Чем скучной точности искусство.

Так написал когда-то поэт Роберт Геррик. Но если вы присмотритесь к этим стихам, то поймете, что он писал их не про костюмы конца 18-го. (Да и не мог. Геррик жил в 17-м, поэтому и шнуровка на корсаже: откуда, спрашивается, шнуровка в платье а la grecque?)

Однако тема «раздетости» женщины при ее очевидной не наготе присутствует и здесь.

Но мало нам наших карикатурных холодных летних месяцев, не говоря уже об адских зимах: дворянские девушки, чтоб еще более подчеркнуть небытие ткани, смачивали платье водой.

Вокруг мужчины, закрытые, как в футляр (фрак, цилиндр, жабо), рядом – полуголые красавицы, в облитых водой платьях, дрожащие на ветру.

Как итог для Лопухиной –тьма небес.

… Мы наденем теплые рейтузы под брюки, маечку под водолазку, на водолазку свитер, на свитер пиджачок, потом пальто с шарфом. Пойдем в бесснежный холод. (Снега, видимо, долго не будет, прям как у Пушкина: «снег выпал только в январе.)

Идем себе к метро, вдруг видим – впереди девушка: курточка в талию, шарф, шапочка, сапожки, а между шарфом, шапочкой, курточкой и сапожками – ноги в одних чулках. Даже смотреть холодно.

Мария Ивановна, куда вы? Куда вас несет? Оденьтесь-одумайтесь.

Нет.

Бежит себе вперед мелкими шажочками, смотрит в телефон, пишет своему егермейстеру, мужу Степану Авраамовичу: «Скоро буду!». Или папеньке, Ивану Андреичу: «Опять вы, папа, на заседании ложи? Купите на обратном пути мандаринов к елке!»

А вокруг декабрь, долгая зима и под курткой платье по «голой моде». Короткое.

Эх, Марья Иванна, совсем ты себя не бережешь.

 

Загрузка...
Загрузка...