Дмитрий Воденников о горечи, даре и гнилом лете.

Этот холод никогда не кончится. Вторую неделю в Москве плюс 18.  Отключено отопление, летний сезон, нет горячей воды.

И Соснора на прошлой неделе умер.

Много слов говорится в таких случаях, но ты цепляешь какие-то совсем незначительные.

«За завтраком ему нравилось, чтобы яйцо всмятку было действительно всмятку».  Мне тоже так нравится. И всё меньше и меньше в этом мире таких яиц. Переварил (переварили), оно крутое, а тебе все равно к нему дают ложечку. Ты надбил кожуру, сбросил ее на блюдце, отковырнул ложкой полусферу, а за ней – твердый желток. Зачем тогда ложка? — просто чисть и ешь. Ты и ешь – сухое, как мысль о смерти. Но мне в детстве нравились всмятку (еще был вариант – в мешочек): даже книжка стихов была про девочку-неряху – так там яйцо текло. Текущий желток – это жизнь.

«У меня нет амбиций», — говорит Соснора в книге Вячеслава Овсянникова «Прогулки с Соснорой», которую мне подарил издатель. «Вы знаете кого-нибудь из больших поэтов, кто бы кричал на каждом углу – какой он исключительный? Таких нет. Пушкин один раз написал, что сегодня он гений – про «Бориса Годунова», свое худшее произведение. То же самое сказал про себя Блок по поводу поэмы «Возмездие» — тоже его худшее».

Самая моя любимая книга Сосноры – «Куда ушел и где окно?». Там почти каждое стихотворение – текуче.

* * *
Вот и ушли, отстрелялись, солдаты, цыгане,
карты, цистерны винные, женщины множеств,
боги в саду, как потерянные, стоят с сигаретой, уходят,
сад облетает, и листья, исписанные, не колеблет,
что же ты ждешь, как столбы восходящего солнца,
солнце заходит, и больше не озаботит,
магний луны и кипящее море,
и не печалит ни прошлого губ, и ни завтра,
книги уходят, быстробегущий, я скоро!
Все, что любил я у жизни, — книги и ноги.

Помню, как меня задело это «книги и ноги». Я же тоже только это и любил. И никто так не написал: соединить невозможно. Но Соснора соединил.

Еще из воспоминаний: «Он один из первых привез себе из Парижа кожаные штаны и другие вещи, он в них понимал толк, одевался замечательно». Кожаные штаны – это тоже про ноги. Ляжки, щиколотки, пах.

«Молодость прошла, люди канули в бездну. У Блока рифмы: пришла-ушла – это же крайний примитивизм. Эти люди, символисты, глубочайше знали поэтику, они хотели мировую поэтику перевести в Россию. (…) Блок их первый предал, то есть символистов и «Башню», с этими своими примитивистскими рифмами пришла-ушла».

А в 2003 году говорит собеседнику: «Я в себе ничего человеческого не чувствую. Неприятие мира в себе. Таких много, почему и так много самоубийств».

И еще:

«В этой стране начисто отсутствует чувство юмора».

И еще:

«Учитель и ученики – чепуха. Никого ничему научить нельзя. Можно только дать толчок». (Я читаю это и думаю: невеликая мысль, но я тоже ее говорил. Всегда на семинарах ее повторяю.)

8 августа 2008. Вячеслав Овсянников навестил Виктора Александровича после перерыва в три месяца. Соснора встретил его словами: «Видишь, какая чистота, как светло стало в квартире! Всё лето занимался уборкой. Обтер пыль везде, намыл полы. (…) Так и напиши в своих мемуарах: он и при уборке квартиры проявлял свою гениальность. Моя гениальность перемещается с одного на другое. За что ни возьмусь, всё делаю с высшим духом».

(В этот момент сильно обнажается сам прием – запись. Запомнить все эти слова невозможно, понятно, что записывается на диктофон. Вот Соснора и передавливает: куриное яйцо жизни растекается. Ложкой шкрябать по скорлупе – это невкусно. Жизнь – театральное яйцо, которое «убегает» от интервьюера. Маша-грязнуля из детской иллюстрированной книжки знает толк в тоске.)

А через два дня после смерти Сосноры умерла моя знакомая, поэтесса и писательница Елена Касьян. Рак.

Она записала за несколько дней до смерти свое последнее видео. Где сидела худая и истощенная, говорила с трудом, но всех успела поблагодарить. Попросила не писать в «личку» способов чудесного исцеления. Сказала, что это «всё».

(Я подумал тогда, что сам бы хотел – если будут силы – когда уже станет ясным, что это конец, записать последнее видео. Кого-то поблагодарить, кого-то не простить, у кого-то попросить прощения. Человек – символическое существо, ему важно что-то сказать перед смертью.)

Потом было еще несколько ее текстовых постов, в один из которых я написал.  Никогда не знаешь, что писать в таких случаях. Не писать же «не бойтесь» (что ты знаешь о смерти?). Не писать же «люблю вас» (это очень громкое слово). Я написал: «обнимаю вас». А на следующий день узнал, что ее не стало.

Всё линяет, теряет краски, сходит на нет.
Это просто зима, мой мальчик, и это проходит.
Но пока в поднебесье стучат ледяные ходики,
Но пока не отмёрзли ещё хвосты у комет,
Ты мне будешь свет.

… В тот день, поздним вечером, у меня в подъезде произошел небольшой, ничего не значащий инцидент. Рассказал я про него тогда только в фб, но уже сразу знал, что это сюда – в этот текст про две смерти. Одного поэта, который на меня повлиял и который обо мне ничего не знал, и одной поэтессы и писательницы, с которой мы «дружили» еще со времен Живого Журнала.

⁃ Иван-Иван, слышь, Иван! – в поздний вечер, почти ночью, раздался мужской пьяный голос на лестничной клетке где-то этажом ниже: — Иван, Иван! – бился в гулкий ночной подъезд голос.

Нет Ивана.

Тогда голос продолжил взывать: — Нинка! Нинка!

Но, видимо, и Нинки нет.

«…И, хотя у нас дом тихий, приличный, предпенсионный, как-то тревожно, —  так написал я тогда. — Забились все в свои комнаты, загородились дверями, жужжат телевизорами, шуршат аккаунтами: никто не выйдет на лестницу, никто не скажет мужику, что всё тлен, всё холод, что лета нет, горячей воды шесть дней нет, счастья нет, Ивана нет, пути нет, смысла нет, квартиры нет, дома нет, покоя нет, что никакой даже Нинки нет — и не предвидится».

А теперь вот и Елены Касьян нет. И Виктора Сосноры.

Я тебя отворую у всех семей, у всех невест.
Аполлону — коровы, мясА, а я — Гермес.
Аполлону — тирсы и стрелы, а я — сатир,
он — светящийся в солнце, а я — светлячком
светил.
Я тебе ответил. В свидетели — весь свет.
Я тебе отверил. И нашего неба нет.
Нет ни лун, ни злата, ни тиканья и ни мук.
Мне — молчать, как лунь, или мычать, как мул.
Эти буквицы боли — твои семена,
их расставлю и растравлю и — хватит с меня!

Этот холод никогда не кончится.

Загрузка...
Загрузка...