Дмитрий Воденников о разрешении войти, поломанной жизни и катафалке.

— Ничего, ничего тебе не принадлежит, — пишет мой приятель, проходящий очередную химиотерапию. — Всё может быть в любой момент отобрано. Работа, должность, способность ходить (и любая способность), свобода, дом, любовь (в первую очередь), и особенно, — время. Планы.

Потом делает абзац и выдыхает: — Ничегошеньки ты не в состоянии ни удержать, ни сохранить.

В фильме Муратовой «Настройщик» есть кадр, когда к старым дамам звонят, они открывают дверь, а там стоит Литвинова с косой. Memento mori.

Но до девушки с косой надо еще дожить.

… Лежал тут под капельницей (нет-нет, не в настоящей больнице – в дневном стационаре: заходишь туда на полчаса, тебе делают). Когда пришел, в обычно пустой палате уже сидел мужчина у подоконника: ел. Термос, какие-то пакетики, хлеб.

Я уже знал, что после анализов на кровь обязательно надо поесть. «Перекусить», — сказала одна когда-то медсестра. «Возьмите с собой какой-нибудь батончик».

Но мужик подошел к делу обстоятельно.

Ел с аппетитом (бутерброды, кусок курицы), что-то подмазывал на хлеб, отхлебывал из термоса. Поел, лёг, кричит: «Марина! Я готов».

А недавно видел в вагоне метро женщину. Лет сорока, в медицинской повязке на лице, в легинсах, на высоких каблуках. Она истерически бежала от третьей двери, где спал с открытым ртом какой-то мужчина. Чуть ли не крестясь. Но к первой двери пробиться через толпу было невозможно: она заметалась в марлевой повязке на пол-лица и с плачущими глазами. Остановилась, как загнанная, стала нервно доставать из сумки дополнительные толстые куски марли, прикладывать их к уже имеющейся медицинской повязке, дышать через них. Чем ее так испугал этот спящий мужчина, даже не бомж?

А днем у меня зазвонил телефон.

Ласковый женский голос из одного банка, где у меня заведена карточка, сообщил, что я их любимый клиент и они дают мне 500 тысяч под 9 процентов в год. Когда я сказал, что мне это неинтересно, бросила трубку. Даже не попрощавшись.

Мир болен.

Недавно все обсуждали в сети свадьбу Богомолова и Собчак.

«Ехали на катафалке», «венчались в церкви», «потом устроила стриптиз: в черных трусах ползала по сцене», «пятница 13-ое», «бедный Платон!».

Одна моя знакомая смешно написала: «Не знаю, как вы, а я считаю, что одной свадьбой оскорбить чувства вообще всех — это гениально. Очень радуют тревожные комментарии: — А вам не кажется, что они всех троллят?»

Олег Кашин был серьезен: «Кто коллекционирует признаки архаизации в России – добавьте в свои блокнотики шутовскую свадьбу в Москве. Ледяной дом, новобрачные в клетке на слоне, остяки и вогулы на оленях, собаках и свиньях, горбуны и карлицы, все как полагается вплоть до венчания. Русский XVIII век к вашим услугам».

Потом делает вывод: «Оба пытались претендовать на что-то всерьез, вырваться из сложившихся и явно тяготивших обоих образов, и вот этот совместный рывок, за несколько часов уничтоживший вообще все, чего годами добивались один и другая – есть в этом что-то трагическое. Ты носила очки, ты хотела быть серьезной, ты в президенты выдвигалась, а в итоге лежишь в катафалке; ты любимый ученик Табакова, театр для тебя – ну, в любом случае что-то большее, чем просто КВН, тебе есть что сказать людям, и ты хочешь сказать, но в итоге – тоже лежишь в катафалке как дурак».

Мне свадьба показалась смешной и веселой, мне вообще всегда Собчак нравилась – я тут просто собираю отзывы. Как хотят, так свадьбу и празднуют. Собчак – крутая, Богомолов – красавчег.

А вот что случилось с Павлов Устиновым – ужасно. И это было второе, что взорвало интернет после шутовской свадьбы.

Говорит Райкин, пишет Виторган, пишет Александр Тимофеевский. У всех отчаяние.

«3,5 года дали сегодня Павлу Устинову в рамках «московского дела»».

По версии обвинения, Устинов «был активным участником, выкрикивал лозунги оскорбительные в сторону власти», а во время задержания вывихнул руку одному из силовиков, после чего тот провел 20 дней в госпитале. По словам Устинова, он не участвовал в акции, а на Пушкинскую площадь пришел для деловой встречи».

Однажды в метафорическую дверь стучат, и там оказывается Литвинова с косой.

– Я насчет переписи. Я счетчик.

– Но у нас уже были! – скажет Демидова.

– У нас был пожар, – станет настаивать Литвинова. – Сгорели все записи. И поэтому приходится по новой.

Потом посмотрит на косу (надеюсь, вы вспомнили, что это не про прическу?), спросит:

– Это ваша коса?

– Нет, – обрадуется Демидова. – Это коса нашего соседа Геннадия Васильевича.

– Можно войти? – странно улыбнувшись, скажет Литвинова.

«Можно войти» спрашивает только вампир. Ему надо дать разрешение. Не знаю, сознательно ли Муратова использовала это в своем фильме, но Литвинова повторяет вопрос дважды.

…У меня последние дни плохо работал компьютер. Зависал.

Компьютер у меня новый, с другой навигацией: я не сразу заметил, что там у одного значка на нижней панели появилась желтая точка. Висит себе, непонятная, на таком же непонятном неизвестном значке. Я ее нажал, значок нехотя раскрылся – и там какое-то очередное обновление, после которого надо перезагрузить компьютер.

Нажал «обновить и перезагрузить сейчас».

«Вам осталось 90 процентов, 70, 50, 20, 10», всё.

Была короткая его ночь, потом компьютер снова забрезжил, вспыхнул, ожил. Теперь – летает.

Так и мы. Что-то замедлится в нас, сразу несколько окон в себе уже не открыть, всё долго грузится, висит, мы почти спим. Да и зачем это всё?  Ничегошеньки нельзя ни написать, ни толком сохранить. Мы сядем на катафалк и поедем жениться. Мы будем стоять на Пушкинской площади, разговаривать по телефону, нас опрокинет ОМОН, и в сжатые сроки нам дадут три с половиной года. Другие будут что-то пищать в нашу защиту в фейсбуке, или поливать нас насмешками (если мы поедем в катафалке). А девушка с косой уже будет стоять за дверью. Мир болен. Ничего, ничего тебе не принадлежит. Всё может быть в любой момент отобрано. В твоей жизни уже появилась незаметная желтая точка. Смотри, не нажми ее – она может проглотить всё.  Должность, работу, способность ходить (и любую другую способность), свободу, дом, любовь (в первую очередь), и особенно — время. Планы. Но плевать закадровому Геннадию Васильевичу на твои планы.

Вот уже экран меркнет, потом появляется синяя надпись: «вам осталось 90 процентов, 70, 10, всё».

Потом умрем, обновимся, перезагрузимся – и улетим.

Загрузка...
Загрузка...