Дмитрий Воденников о последнем концерте Аллы Борисовны, забытых словах и страшном цветке.

Когда-то, в детстве, я очень любил советскую  пластинку Лайзы  Миннелли, где на одной стороне она пела песни из фильма «Кабаре» Боба Фосса, того, легендарного, бисексуального, про двух клоунов и фашистов. Фильма никто не видел (ну я, по крайней мере, его не видел) и пластинка чуть-чуть скрипела, как все виниловые диски, но оттуда  плыл и несся алый наглый голос молодой Лайзы, который пел тебе: «если тебе грустно и одиноко, встань и иди в кабаре». «Тигр всегда тигр, но никак не ягненок, ты не превратишь уксус в варенье, ведь я поступаю так, как считаю нужным, и когда я закончила, значит, я закончила, а я закончила».

Потом, уже в двухтысячные, когда нигде нельзя  было купить аудиодиск с этими песнями (а теперь почти нигде нельзя купить сами аудиодиски: носители сменились),  я приобрел  в одном из ларьков полупиратский  диск «Liza’s Back». И там эти песни были.  Только уже спетые на живом концерте одного из двухтысячных . На живом концерте, который дала Миннелли после перенесенного рака горла. И треска в оцифрованной пластинке уже не было, зато трещал сам голос Лайзы: он сильно сел, хрипел, она больше не могла взять прежней высокой ноты и задыхалась.

Но это было поразительно.

С тобой говорил живой голос победившего человека, на которого ты сам в тот момент хотел походить. (Тьфу-тьфу-тьфу.)

Точнее, не так. Сперва ты оторопел и почувствовал разочарование (где, где прежняя Лайза?), а потом – на третьей песни – опешил от собственного  же жлобства и неожиданного мещанства. Новый постаревший больной голос был лучше прежнего. Он был «о другом». О победе и преодолении. О жизни и смерти. О любви и ее бессмертии.

17 апреля 2019 я был на последнем концерте Аллы Пугачевой «P. S.». Который Пугачева тоже спела остатками голоса. Три раза она говорила в микрофон музыкантам: «Музыки нет», «дай  на сцену больше музыки»,  «инструментала не слышно». (В зале всё было слышно отлично, это просто для артистов дают свой звук из направленных только к поющим колонок,  чтобы они друг друга «не теряли».)  Потом погоняла одного из телевизионщиков: он всё время снимал, по ее мнению, не то. Даже постучала себе по голове: типа, идиот.

И эта безбашенность восхищала.

Я уже однажды писал об этом. Но повторю и здесь.

У Хулио Кортасара есть короткий рассказ «Мы так любим Гленду». Там поклонники стареющей актрисы, чтоб уберечь ее от оскудения таланта, которое становилось для них всё очевидней, приходят к выводу, что лучше ее убить.

И их замысел — это не месть постаревшей целлулоидной возлюбленной, их замысел бескорыстен: они просто не хотят смотреть. Они слишком много вложили в нее любви, чтобы видеть теперь, что их жизнь напрасна. Она перестала светить — она должна умереть. Потому что она не человек, а энергоноситель. А они — кормятся светом.

Пугачева – не Гленда. Ее не убьешь. В ней есть такая сила духа, что зрителям всё равно: хрипит она, забыла ли слова (она два раза забыла слова на этом последнем шоу: это к вопросу о том, как шел концерт – вживую или нет). Она сама кого хочешь убьет.

Или, отпев, спокойно уйдет. «Умру на сцене, это не для меня». Она как-то давно говорила это, усмехнувшись. И это правильно. Умирать надо дома. Одной, не одной – это уже другой вопрос. Сцена – это про жизнь. А наша смерть никого не касается.

Тогда тебе и остается сделать последний шаг. Когда уже все лошадки отбегали, когда уже тело мутировало, кожа осветлилась и когда наконец можно не смущать человека, сидящего у телевизора,  и действительно погибнуть. Только гибель эта –  не смерть Гленды, а растворение. А иначе — зачем?

«Пугачева, возможно, единственная, которая знала об этом с самого начала. Поэтому, будучи еще человеком и обыкновенной женщиной, она с первой хитовой песни угадала и нашла правильный выход. Все ее песни в большей степени – именно о сцене (ни у кого в России, да и в мире, наверно, нет такого количества песен о театре и пении), чем о любви. И это люди чувствуют».

Это я опять себя цитирую. А теперь – из дня сегодняшнего.

Последнее, что мы видим  на сцене, –  это рука Пугачевой,  высунутая из закрывшегося  занавеса (который сдвинулся в конце в небольшую полоску и откуда она предварительно выгнала телеоператора: «не твоя эта дверь, брысь»). И то ли она нам машет на прощание (на самом деле машет), то ли показывает кукиш (она может).

Пугачева, как всегда, нас обманула. Обскакала. Она знает про эту жизнь что-то, куда большее, чем  мы. Это к ней шел этот ослепительный энергетический поток, не к нам.

И теперь мне смешно читать свою прежнюю большую статью, я вычеркиваю из нее и вычеркиваю. Тигр всегда тигр.  Я поступаю так, как считаю нужным, и когда я закончила, значит, я закончила, а я закончила.

Не зря я тебя любил, Алла Борисовна. Уж прости, что на ты. (Она, кстати,  сказала иронически в одной из тех недавних живых песен: «Давай, Борисовна!» Она знает, что ее так называют. Она не обижается, ей смешно.)

– Как вы мне все надоели, – сказала Пугачева в другой своей песне на недавней апрельской сцене, как бы в образе  подвыпившей героини, но, когда я сейчас переслушиваю этот концерт (опять в хрипящих пиратских записях, круг замкнулся), я всегда смеюсь.

Мы вам надоели, Алла Борисовна, а вы нам нет.

Гленда, живи.

Загрузка...
Загрузка...