Дмитрий Воденников о еде и любви.

Есть в близости людей заветная черта, написала в одном стихотворении Ахматова.

Не перейдет ее влюбленность или страсть. И если вы до этой черты добрались, то всё: сердце не бьется, хоть обцелуйся, лежит автор этих строк, такая холодная, как мертвая царевна: ничего ей не надо, руку убери.

Но мы не Ахматова. Нам что-нибудь попроще.

Степень близости с человеком и  пускай даже до той черты, за которую не перейти, – это когда пишешь в смс: «где моя белая кофта?», тебе отвечают: «в шкафу на вешалке»; ты идёшь к шкафу, открываешь: точно там, только она никакая не белая, серая с чёрным; никогда белой и не была.

Вот что с этим делать? Откуда догадались, что ты имеешь в виду?

Близость.

… Однажды меня спросили для какой-то анкеты: «Почему Чехов так и не написал ни одного романа?».

Я ответил: потому что роман – это ложь. Если ты пишешь роман, то берешь на себя право проследить целую жизнь героев до конца. А ты не можешь, ты не бог. Я всё думаю: вот уехала Надя из рассказа «Невеста», и «эта жизнь, еще неясная, полная тайн, увлекала и манила ее». Так пишет Чехов, и сердце сжимается от радости за Надю.

Но если посмотреть под рассказом на дату написания, то сердце сжимается уже от дурного предчувствия (точнее пост-знания): рассказ «Невеста» написан в 1904 году. Наде, героине, стало быть, 23 года. В семнадцатом году ей будет 35. Мы можем предсказать, какая «неясная, полная тайн» жизнь ждет ее.

А здесь, в глухом чаду пожара
Остаток юности губя,
Мы ни единого удара
Не отклонили от себя.

Так написала та же Ахматова в 1922 году. Наде должно было бы быть уже сорок. Представлять, чего бы она уже нахлебалась до своих сорока, какая полная тайн, манящая жизнь у нее была к этому моменту, не очень хочется.

Мне кажется, Чехов это своим инстинктом гения чувствовал.

(«Теперь ты понял, отчего мое не бьется сердце под твоей рукою?» «Теперь понял».)

Именно поэтому, думаю, роман был для него как жанр закрыт. В каждом романе должна быть последняя часть, послесловие, эпилог. А тут уже шел и нарастал глухой подземный рокот, сгущались новые силы, и жизнь сама писала свои эпилоги.

«Есть такая книга «Бывшие люди», я всё хочу ее купить, — сказал я в том интервью, — она о жизни людей после революции, правда, аристократической прослойки, но суть тут не в чине. Когда целый класс, в сущности, был уничтожен в результате советского террора. Надя всего лишь интеллигенция, но что с ней стало после 17-го?»

И такая возможность (посмотреть), что бы стало с Надей после 17-го, у нас есть.

«…Обыкновенно любовь поэтизируют, украшают её розами, соловьями, мы же, русские, украшаем нашу любовь этими роковыми вопросами, и при том выбираем из них самые неинтересные».

Это из рассказа Чехова «О любви».

Он посвящен писательнице Лидии Авиловой. Не посвящен строчкой перед текстом, а внутреннепосвящен. Анна Алексеевна, та, к которой вбегает в купе поезда (поезд скоро тронется и увезет ее навсегда) герой рассказа, это и есть Лидия Алексеевна. Это она будет бояться, что умрет, не успев сказать Чехову что-то важное, но ошибется: умрет не она, а он. В тот день, когда Чехова не станет, у Авиловой с мужем будут гости. Муж подойдет и сообщит, что в Банденвейнере скончался Антон Павлович. И потребует не устраивать никаких истерик при людях. Значит, всё знал.

А в 1918 и мы узнаем, что ждало Надю из рассказа «Невеста». Какие там роковые вопросы, самые неинтересные.

«Нас хотят выселить или уплотнить, – так пишет Лидия Авилова в своем дневнике. – У меня нет права иметь даже маленький собственный уголок. Ох, как я боюсь этого выселения! Как мне жалко, жалко лишаться своего угла! Как хочется устроить хоть как-нибудь, чтобы остаться».

И еще: «Ходила в кооперацию и надеялась что-нибудь купить. Дали 4 куска мыла и 6 фунтов соли. Есть тертый шпинат. Зачем он мне? Это не сытно. Больше ходила для того, чтобы согреться, отогреть ноги».

«И вот передо мной целый вечер, длинный вечер одиночества, тишины и свободы… Я еще даже не знаю наверное, что меня выселят или уплотнят. Я еще ничего не знаю и могу чувствовать себя как хочу. Эти последние минуты «незнания» становятся мне дороги, а прежде они были или неприятностью, или тревогой, или даже горем. Экономия неприятных чувств».

А 27 марта 1919 напишет:

«В прошлом году 31/1 1917 г. я записала, чтобы не забыть: курица – 12 р. Что она стоит теперь? 50 р. Да можно ли купить? Судак – 4 р. Теперь ржавая селедка 8-10 р. Масло сливочное 11-12 р. Теперь – 120. Телятина – 4-5 р. фунт. Теперь конина 15 р. фунт. Ветчина – 8 р. фунт. А теперь – свекла 8 р. фунт. Пшено 27 р. фунт. Мука ржаная – 1000 р.

Вот когда внукам удивляться, что мы остались живы. Но я, впрочем, совсем не права: цены на продукты очень растут, но параллельно растет и цена за труд. Жалованье в 800-900 р.–ничтожно, любая барышня так получает, а то и 1000 р. Просто деньги дешевы… Я не служу и не зарабатываю, а живу на труд сыновей, как жила раньше на труд мужа, а еще раньше на счет родителей. Эксплуатирую третье поколение. В полном смысле паразитическое существование. Надо бы положить ему конец».

Но существованию положить конец не получится. Поэтому в 1937 Лидия Авилова запишет: «… И вот сколько лет прошло! Ах, сколько лет. Я вся седая, старая. Смерть близких и горячо любимых и другие тяжелые несчастья раздавили меня, обессилили, обезличили. Тяжело жить. Надоело жить. Противно жить. И я уже не живу. Внешний мир вызывает в моей душе только болевые ощущения. Я не живу, я существую, и в этом существовании у меня есть все: и любовь, и радости, и огорчения. Я люблю и очень люблю своих кровных родных, своих друзей, но я иногда замечаю, и меня удивляет: почему это моя любовь какая-то не та, что прежде?  (…) Мне от них ничего не надо. Какая-то часть меня перестала существовать. Но до чего я страдаю, если кто-нибудь из них страдает! Значит, люблю. Но все больше и больше люблю одиночество, тишину, спокойствие. И мечту. А мечта — это Антон Павлович. И в ней мы оба молоды и мы вместе. И это чувство молодости во мне так сильно и ярко, что кажется действительностью».

Это «а мечта – Антон Павлович» очень дергает. Уже столько лет прошло. А она все равно пишет: «оба молоды и мы вместе».

Неужели он тоже бы понял, о какой кофте она говорит, пусть даже называет свою серо-черную кофту белой?Может быть, и понял бы. Но для этого нужно что-то больше, чем то купе. Где ваши взгляды на прощание встретились, душевные силы оставили, и вы плачете. И где,целуя ее лицо, плечи и руки, мокрые от слез («о как мы были с ней несчастны!»),вывдруг признаетесь ей в своей люби и со жгучей болью в сердце поймете, как ненужно, мелко и как обманчиво было всё, что вам мешало любить.

…. На днях стоял холод в Москве (это сейчас всё потекло, а еще три дня назад – было морозно), я зашел в «Шоколадницу», заказал себе сладкие блинчики и 50 граммов водки.

⁃ Надеюсь, вам есть 18 лет? — спросила девочка-официантка.

Я чуть не упал.
⁃ Мне 51, — говорю.

Потом спохватился, догадался:
⁃ Вы всех так спрашиваете?
⁃ Да, — ответила честная девочка-жизнь

И рассмеялась.

Загрузка...
Загрузка...