Дмитрий Воденников о стоицизме, жалости и фруктах-ягодах.

Мало кто знает, но палатка для продажи ягод в виде большой клубники, когда едешь ранним утром в аэропорт, спит.

Опущена ставня окна (там днем сидела продавщица с лотками ягод), окно задраено, и из проносящихся мимо машин людям палатка видна как огромная клубничка с закрытыми глазами.

Или, может, ягода закрыла глаза и просто плачет? Желтые капельки, которые художник нарисовал в качестве клубничных семян, очень похожи на слезы.

Грехи наши тяжкие.

Поездки ранним утром вообще располагают к прикладной эсхатологии.

Всё прах, ничто не вернется, никто. Ни дружба, ни любовь, ни деньги, которые ты дал в долг. Проезжаешь районы, некоторые из них крепко у тебя с любовью, романами и людьми связаны. Мелькают улицы, площади, а в сердце – пустота. Таксист – как воплощение того самого соседа по квартире из Северной элегии Ахматовой: он тебе дан для сравнения.

Мы сознаем, что не могли б вместить
То прошлое в границы нашей жизни,
И нам оно почти что так же чуждо,
Как нашему соседу по квартире…

 Едет-едет такси, таксист-сосед, как и положено Харону, доброжелателен и отвечает на все вопросы.

— Сколько вы примерно зарабатываете в месяц?

— Тыш шестьдесят.

— Ну за двадцать дней, пусть и по двенадцать часов – неплохо.
— Ну да.

На проносящихся мимо улицах людей почти нет: поворачиваем на проспект, на углу рядом с очередной клубничкой стоит на светофоре старая дама. Боится переходить. Помашем Анне Андреевне рукой.

Что тех, кто умер, мы бы не узнали,
А те, с кем нам разлуку Бог послал,
Прекрасно обошлись без нас — и даже
Все к лучшему.

Пока еду, открываю рассветный, озябший спросонья фейсбук – там сразу сообщение от человека, которого я первый раз в жизни вижу. «Дмитрий, здравствуйте! Вы не могли бы мне дать в долг 10 тысяч? Очень нужно!»

«Здравствуйте, — пишу я в ответ. –  Ужасно мило, что вы просите деньги у человека, на которого даже не подписаны. Однако никаких денег я вам не дам. Воспользуйтесь услугами банка».

Последнее время у меня вообще много стали просить денег. Но я не злюсь. Значит, люди думают, что живу хорошо. К тому же мне самому много раз давали деньги просто так, ничего не требуя взамен. Поэтому я и на одного своего товарища не злюсь: он взял у меня в долг на месяц сто тысяч, и теперь то банк завернет обратный перевод, то возникнет еще какая-нибудь чепуха. Я знаю, что он меня не обманывает: так фишка легла. Он когда-то очень мне помог. Теперь я. Мироздание просто отыграло назад. Все долги придётся вернуть. Клубничка-вишенка.

…Но тема денег никак срываться с черенка не собирается.

Пока еду в такси, проверяю почту. В ней у меня переписка с бухгалтерией одного проекта, где я участвовал. Бухгалтерия – это всегдашний человеческий омут, ад на земле. Переписка велась долго, уже написали, что готов договор, я вернулся из другого города с выступления, пишу: «Ну так что с подписанием договора?» Приходит ответ, причем ответ в письме со всей историей переписки: «Здравствуйте. А вы кто??? Про какой договор идет речь?»

Даже не ответил. Просто закрыл письмо. Денег нет и, видимо, не будет. Вишенка-клубничка.

Но вообще не надо нервничать. Будем плыть в своем полупризрачном такси через рассветный город.  В вечности не суетятся.

Выехали уже в Подмосковье – на автобусной остановке сидит одинокий дед. Очень длинная рубаха на выпуск, шаровары, сапоги, борода. Не скучай, Лев Николаевич. Твой автобус скоро придет.

… Любопытно, что Лев Толстой тоже считал, что ничего в этой жизни возвращать не нужно. Однажды Софье Андреевне понадобилась срочная операция, и профессор Снегирев, зная, что болезнь чревата смертью, отправился к Толстому, чтобы высказать насущную необходимость именно такого хода лечения. На что просветленный граф ответил:

«Я смотрю пессимистически на здоровье жены: она страдает серьезной болезнью. Приблизилась великая и торжественная минута смерти, которая на меня действует умилительно. И надо подчиниться воле Божией. Я против вмешательства, которое нарушает величие и торжественность акта. Все мы должны умереть не сегодня, завтра, через пять лет. И я устраняюсь…»

И еще добавил: «Страдания необходимы: они помогают приготовиться к великому акту смерти».

Акт смерти все-таки пришлось отложить: разрешение на операцию дали дети, и Софья Андреевна прожила еще пятнадцать лет.

Интересно, она вспоминала ему эти слова про великий акт смерти, например, за утренним кофием, когда они ссорились? Вспоминала ли ему про эту «минуту, которая на меня действует умилительно»?

Впрочем, время – лучший примиритель.

Открываю бутылку воды, делаю глоток: и в этой воде молекула Льва Николаевича, атом Софьи Андреевны, частица Анны Ахматовой.

Да-да, Анна Андреевна, как же вы были правы:

Там, где когда-то возвышалась арка,
Где море билось, где чернел утес,
Их выпили в вине, вдохнули с пылью жаркой
И с запахом бессмертных роз.

Ржавеет золото и истлевает сталь,
Крошится мрамор — к смерти все готово.
Всего прочнее на земле печаль
И долговечней — царственное слово.

При всей фактической неточности, приблизительности этих слов (что в сравнении с человеческой жизнью и каким-то словом – существование кальцита?) на миг от этих слов веет такой силой, что ты им веришь.

Будем спать, как клубничка. Раздадим все деньги. Убежим от безумной бухгалтерии. Разделим всё имущество между родственниками, пойдем в народ.

Народ спросит нас: «Про какой договор идет речь? Где ты вообще так долго ходил, брат-вишенка?»

«Был вишенкой на торте, — скажу, — брат-клубничка. Был вишенкой».

Сядем за призрачный стол, содвинем стаканы (на столе призрачный поросенок с призрачным хреном, петрушка, картошка, хлеб).

А потом кто-нибудь выпьет с вином и нас.

Загрузка...
Загрузка...