Дмитрий Воденников о бесах.

Конец марта, коронавирус, общая истерия, зашел тут в Муму. Обычно там многолюдно, очередь – сейчас никого. Передо мной ползет с подносом только одна баба. Остановилась перед раздатчицей супов, за раздатчицей молодые ребята-помощники, – и спрашивает: «Почему они не в перчатках?»

Раздатчица молчит (она-то сама в перчатках), ребята повернулись, тоже молчат.

Баба торжествует.

Съел свою гречку, спустился вниз, руки помыть, в нижнем зале сидят два бомжа, и несколько растерянных сотрудников Муму стоят в отдалении.

— Что ты боишься? – спрашивает громко один из бомжей другого. – Хочешь я сейчас это разобью?

И трах – сбрасывает со стола тарелку.

Не досмотрел, чем там кончилось, – поднялся по лестнице, вышел из кафе.

Бесы.

Вот они и повылезли.

… Читаю сейчас «Бесов» Достоевского. Время какое-то похожее.

Вот Лебядкин, которого мы помним по смешным стихам, как предтечу Заболоцкого, и совершенно не помним, что он в жизни творил. А он многое что творит. Бьет сестру, живет на деньги Ставрогина, занимается шантажом.

То есть он совсем не смешной. Бес, пусть и мелкий, но не смешной совсем, тошнотворный. Его ближайший родственник (через частокол романов) – Смердяков.  Да только и разница в них есть – Смердяков хоть знает, что такое угрызение совести: в конце концов он повесился.  Лебядкин же совсем иной, даром, что поэт: он не вешается, его самого за шантаж убивают.

Любви пылающей граната
Лопнула в груди Игната.
И вновь заплакал горькой мукой
По Севастополю безрукий.

Забавно, что в лебядкинской интонации упрекали Игоря Северянина. (Он бы на это обиделся.) Неслучайно, что заметили ее в Заболоцком. (Он сам обнажил прием.)

Поэт Павел Антокольский об этом вспоминал: «Впервые я увидел Николая Алексеевича Заболоцкого и познакомился с ним в самом конце двадцатых годов — у Тихонова. По приглашению Николая Семеновича начал он читать стихи, которые впоследствии вошли в его первый сборник «Столбцы».  Рядом со мной была моя жена Зоя Бажанова, актриса театра Вахтангова. Внезапно она вспыхнула и сказала нечто, что могло, казалось бы, и смутить, и даже оскорбить поэта: — Да это же капитан Лебядкин!

Я замер и ждал резкого отпора или просто молчания. Но реакция Заболоцкого была совсем неожиданна. Он добродушно усмехнулся, пристально посмотрел сквозь очки на Зою и, нимало не смутившись, сказал: — Я тоже думал об этом. Но то, что я пишу, не пародия, это мое зрение».

Лебядкина вообще очень много в литературе двадцатого века.

Вот, например, Зощенко.

«Вот, значит, помер у ней муж. Она сначала, навер­ное, легко отнеслась к этому событию. А-а, думает, ерунда. А после видит — нет, далеко не ерунда, — же­нихи по свету не бегают пачками».

Это речь Лебядкина.

А вот и стихи его.  Былинкин из повести «О чем пел соловей» сочиняет стихи – это же так естественно: если влюбился – изволь стихи сочинять.

Девизом сердца своего,
Любовь прогрессом называл
И только образ твоего
Изящного лица внимал.

Но был и более явный капитан Лебядкин в русской литературе. Там уже не просто «мое зрение», там Зрение.

Александр Иванович Тиняков (1886-1934) очень хотел быть поэтом. Любил Брюсова, зависимость от которого осталась у Тинякова на долгие годы.  Его первая книга «Navis Nigra» вышла в 1912 году. Причем не осталась не замечена. Пусть интерес к символизму уже угасал, но книжку хвалили уже упомянутый Брюсов, Бальмонт и – даже – Бунин.

В стране рыдающих метелей,

Где скорбь цветет и дышит страх,

Я сплел на мертвых берегах

Венок из грустных асфоделей.

 

Или вот – просто отличное:

Двенадцать раз пробили часики

В пугливо-чуткой тишине,

Когда в плетеном тарантасике

Она приехала ко мне.

 

(Теперь нам легко представить, откуда взялась интонация Вертинского — нет, понятно, что не от Тинякова, Вертинский мог его и вовсе не знать – общее интонационное настроение.)

Впрочем, Тиняков Вертинского точно знал – и даже писал об Ахматовой.

«Внешность произведений Анны Ахматовой отмечена редким в наши дни и благородным качеством – сдержанностью в словах. Там, где большинство поэтесс кричит, – Ахматова умолкает. Это лучше всего свидетельствует о ее большом художественном такте и ее незаурядном даровании».

Но потом пришли другие времена, и асфодели (на языке цветов означает «сожаление») с тарантасиками и сдержанностью были больше не в моде. Теперь Тиняков пишет совсем другие стихи.

Чичерин растерян и Сталин печален,

Осталась от партии кучка развалин.

(…)

И Крупская смотрит, нахохлившись, чортом,

И заняты все комсомолки абортом.

И Ленин недвижно лежит в мавзолее,

И чувствует Рыков веревку на шее.

 

Кстати, с Анной Ахматовой он потом снова встретится. Об этом расскажет Лукницкий – в своем дневнике, записав с ее слов: «По дороге к Замятиным, на Семионовской, увидела просящего милостыню Тинякова. Смутилась страшно. Но подошла. Поздоровалась… После двух-трех слов спросила – можно вам двадцать копеек положить? Тот ответил: «Можно…». А. А. эта встреча очень была неприятна. Было очень неловко». (Запись от 15.06.1926.)

Говорят, что то легендарное «Стихи надо писать так, что если бросить стихотворением в окно, то стекло разобьётся» записано Хармсом в дневнике после чтения тиняковской книги «Ego sum qui sum» (Аз есмь сущий).

Но самому Тинякову уже не до этого, он вышел в астрал (есть радость падения, есть): в 1926 году Тиняков уже стал, как понятно, профессиональным нищим. Сидит на углу Невского и Литейного с табличкой «Подайте бывшему поэту», записывает в дневнике (28 марта 1930 года): «Сегодня на Лит<ейном проспекте> впервые за мою «практику» мне подал М. А. Кузмин (20 к<опеек>)».

Насчет поэтов он всегда очень внимателен. Это он, еще в 1921 году, написал:

Едут навстречу мне гробики полные,
В каждом – мертвец молодой.
Сердцу от этого весело, радостно,
Словно березке весной!

Вы околели, собаки несчастные, –
Я же дышу и хожу.
Крышки над вами забиты тяжелые,
Я же на небо гляжу!

Может, в тех гробиках гении разные,
Может, поэт Гумилев…
Я же, презренный и всеми оплеванный,
Жив и здоров!

Тема плевка вообще интересовала Александра Ивановича. Неслучайно он посвятил цикл стихов Федору Карамазову.

Любо мне, плевку-плевочку,
По канавке грязной мчаться,
То к окурку, то к пушинке
Скользким боком прижиматься.

Но и Тинякову не вечно быть живым и здоровым. Умер он 17 августа 1934 года в больнице «Памяти жертв Революции».

— Что ты боишься? – спрашивает громко один из бомжей другого. – Хочешь я сейчас эту тарелку разобью?

И, не дожидаясь ответа, бьет.

Вот они, бесы. Их и всегда было много, но как почувствовали – по опустевшим кафе, по повязкам на лицах – что вот их время, пришло: выпили по четвертушке и давай куражиться. И много их теперь, Лебядкиных, Былинкиных и Тиняковых, бегает по белому свету и интернету – тьма.

Особенно по весне.

Загрузка...
Загрузка...