Дмитрий Воденников о поликлинике, самураях и Анечке.

Куда ты едешь, Лев Николаевич? «Лечиться под Самару кумысом».

Это правильно. А я вот хожу лечиться в московскую поликлинику.

Так уж сложилась моя судьба, что много лет я ходил к врачам только по рабочей страховке. А тут надо было мне сдать кровь на анализы (сложную кровь, не тот общий простой анализ, а «альбумин», «креатинин», «аланин-аминотрансфераза») и в моей ведомственной поликлинике в страховой случай это не входило. Пришлось идти в районную.

Зашел туда – и не узнал ничего.

Где стойка регистрации с окошечками, за которым раньше стеллажи, стеллажи с медицинскими карточками и еще злая тётка в окошечке?
Нет ничего. Ни дубового коридора регистрации, ни тётки.
Сидит какая-то женщина в вестибюле за открытой стойкой, с пустым столом, я даже и не понял сперва, что это регистраторша.

Выслушала она мое требование (я, кстати, в том, что у меня приписка к этой поликлинике есть, не был уверен), поискала что-то в компьютере, нашла мою фамилию (есть приписка, есть!), говорит: «Можете сегодня в 15. 20» (а  как раз ровно 15 было). «Идите на третий этаж!»

Шел я на третий этаж и думал:

«Где теперь хранятся все эти толстые наши медкарты, с раскладушками подклеенных вкладышей, с исписанными вручную историями наших болей и обид?»

У Сергея Круглова, поэта и священника, есть такое новое стихотворение (вот только написанное: «подрезал», что называется, за день до выхода этого текста в его Фейсбуке):

***

Как самурай тщательно сохраняет лицо,
Так и я, книгочей,
Всегда оберегал суперобложки книг,
Тоненькие, уязвимые , обтягивающие собой
Плотные тела увесистых томов.
При употреблении книг – снимал,
Клал на полку.

Они и сейчас там. А книг –
Книг не осталось:
Сборник стихов и Библию
Ещё до войны зачитали приятели,
Книгу Жизни – посеял в метро, нетрезв,
Собрание сочинений – сгорело в печке
Той долгой зимой.

Одни суперобложки, полые, лёгкие,
Мёртвые
Радужные оперенья.

И нечего почитать на ночь,
На бездонную,
Постепенно просачивающуюся в комнату ночь.

Вот так и я оказался перед постепенно просачивающейся в мою жизнь ночью без личной карты.  Давно сюда не ходил, лет десять.  Шел по лестнице, думал: куда же испарились, куда улетели мои диагнозы, мои длинные вкладыши, полые, легкие, старые, как оперение давно уже мертвой птицы? Куда убежали мои бывшие жуки-больничные?  Жизнь моя прошлая упорхнула, но даже памяти о ней не осталось, даже обложки.

«Всё пишем, пишем», — жаловалась в никуда вошедшая врачиха, когда мне выписывали направление на анализы после терапевта. «Здесь весь день пишем, заставили на лекцию после работы пойти – и там писала!»

Когда медсестра, обгоняя меня, поднималась наверх с грудой медицинских пухленьких карт, я знал: нет среди них моей. Хоть чем-то я облегчил жизнь этой несчастной.

Но пока еще сидел в коридоре в первый кабинет, к терапевту, вспомнил вдруг почему-то осмеянное-пересмеянное стихотворение Анны Ахматовой, всем хорошо известное по первой строчке про вуаль.

Над ним теперь принято снисходительно кривиться – но ведь это же на самом деле крутая новелла. «Пиши, Анечка, новеллы в стихах», — советовал ей Гумилев. И дал дельный совет. Что нам до темной вуали, до ступенек, которые героиня пробежала, неправильно посчитав? А вот врезалось же в память. Фаина Раневская в Ташкенте во время Великой Отечественной войны самой Ахматовой это исполняла в комически-надрывном варианте, а Ахматова хохотала. Спроси первого попавшегося человека: «Что написала Анна Андреевна?» Не «Реквием» вспомнят, не ее бесконечную «Поэму», а это дамское стихотворение, почти жестокий романс.

— Просто все мы были в такой ситуации, — сказал я недавно кому-то в метро. – Ну да, без шляп и вуалей. Но все мы когда-то не то говорили. Может, обидеть, хотели, позлить. Но это наше, наше. Что она сказала там герою своего стихотворения? Что изменила, что больше не любит? Это нам неизвестно. Но есть необратимое слово в любви.  Так разве мы его не говорили? Говорили. И разве мы не были сами в похожей ситуации? Были. И это «не стой на ветру» мы тоже не раз слышали. И знали: обратно теперь ничего отыграть нельзя.

Сжала руки под тёмной вуалью…
«Отчего ты сегодня бледна?»
— Оттого, что я терпкой печалью
Напоила его допьяна.

Как забуду? Он вышел, шатаясь,
Искривился мучительно рот…
Я сбежала, перил не касаясь,
Я бежала за ним до ворот.

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка
Всё, что было. Уйдешь, я умру.»
Улыбнулся спокойно и жутко
И сказал мне: «Не стой на ветру».

— Все мы однажды играли в эту игру и доигрались.  Разве нет?

Доигрался и я.

Когда мне выписали все направления и велели спуститься в вестибюль, чтобы записаться там на свободный день для сдачи анализов, я именно в таком стихотворении Ахматовой и оказался. Пришел я к той же тетке за всё тем же голым столом и говорю: мне нужен талон.

«Ну и идите, — отвечает. – Вот же они, терминалы».

Не стой на ветру.
… Я тут, повторю, уже десять лет не был. Я не знаю, как брать талон, я как новорожденный. Какие терминалы? Куда там что-то совать? Как этот талон брать?

Выяснилось, что надо мое страховое свидетельство прижать к какому-то окошечку, но я продолжаю не понимать, ни к какому окошечку, ни какой стороной.
Там у стола тетки мается еще один посетитель. Я его прошу в отчаянии: «помогите». Он подошел, показывает, как этот полис надо приложить. А там вдруг меню выскакиваете. В котором я снова ничего не понимаю.

Какие-то «на луну», «к луне».  Типа как «альбумин», «креатинин», «аланин-аминотрансфераза, только иначе.  «К врачу», «направление», еще что-то.
«А куда жать-то?» – спрашиваю я через холл регистраторшу. «На направление!» –  рявкает. (Ну здравствуй, тётка, наконец я снова увидел тебя.)

Ну допустим.

Нажал на «направление». А там следующая напасть: календарь. Парень снова мне помогает: «Вам какое число нужно? Вот где зелёненькое, там свободно. А где красное – уже занято».

В общем, все сделал за меня. Спасибо, говорю. Без вас бы я не справился.
«Ну что вы, – отвечает. – Люди должны помогать друг другу».

… Однажды шёл я между Преображенкой и Богородским валом и увидел вдруг Льва Толстого. Это просто дед там один стоял в леске за домами, перед шлагбаумом, но выглядел он вылитым Львом Толстым. С седой бородой, в длинной рубахе, еще и перепоясанный чем-то. Лев Толстой не знал Ахматовой и Круглова не знал, а если бы знал, не любил бы. Ахматову бы точно.

Кушнер однажды в одной статье спросил: как бы отнесся Лев Николаевич к ранней Ахматовой, если бы прожил еще несколько лет и дождался бы дебютной ее книжки? Вряд ли бы ему понравились эти «сжала руки», «терпкая печаль» и этот искривленный мучительно рот. Наверное, бы тоже скривился.

Ахматова это как-то интуитивно чувствовала и Льва Николаевича недолюбливала.

«Неужели вы не заметили, что главная мысль великого произведения «Анна Каренина» в том, что если женщина разошлась с законным мужем и сошлась с другим мужчиной, то она неизбежно становится проституткой?»

А я вот Толстого люблю.

Хотя уверен: ни Лев Толстой, ни Анна Ахматова с тем терминалом в поликлинике никогда бы в жизни не справились.

Загрузка...
Загрузка...