Дмитрий Воденников о сне, коронавирусе и панике.

Начнем издалека.

Первая гражданская жена Горького Ольга Каминская, побывавшая уже дважды замужем, однажды заснула, слушая, как Горький читает ей только что написанную «Старуху Изергиль».

Горький не смог ей этого простить.

Какая ужасная неудача. В двадцать один год встретить женщину, которая старше тебя на девять лет, жить с ней в бане (особнячок, где они жили тогда, промерзал по ночам, поэтому перебрались в баню; да вот незадача – когда топили печь, всё жилище наполнялось запахом гнили, мыла и пареных веников), прожить так вместе два года, а потом всё равно расстаться. Ни баня не помогла, ни резиновая калоша, которой Горький убивал пауков и мокриц, ни «Старуха Изергиль».

Мы неудачники. Мы засыпаем под «Старуху», мы даже сами название своей пьесе придумать не можем.

Легендарное название «На дне», оказывается, это усеченное название. Сперва было «На дне жизни». Исправил название друг Горького Леонид Андреев.

Но и ему не повезло.

И пусть в какой-то момент его слава стала куда больше горьковской. («Даже Леонид Андреев, самый «читаемый» и изучаемый из современных писателей»,– так в 1909 году говорит об Андрееве Блок.) Но через десять лет Андреев все равно умирает в Финляндии, всеми забытый.

«Смотрите и слушайте, пришедшие сюда для забавы и смеха. Вот пройдет перед вами вся жизнь Человека с ее темным началом и темным концом. Доселе не бывший, таинственно сохраненный в безграничности времени, не мыслимый, не чувствуемый, не знаемый никем…».

Вот и мы пришли сюда для забавы и смеха, а смотрим какой-то голливудский фильм-катастрофу.

… Плачет Антонио Декаро, мэр Бари, обходя как бы вымерший город. Никого нет на улицах, не работают кафе.

«…Ледяной ветер безграничных пространств бессильно кружится и рыскает; колебля пламя, светло и ярко горит свеча. Но убывает воск, снедаемый огнем. Но убывает воск…».

Олег Пшеничный, мой знакомый, написал: «Фантастический рассказ о том, как от вируса все на Земле умерли, остался только один выпускающий новостей. Он пишет новость с заголовком: «Все умерли» и перед тем, как разослать по всем каналам, закуривает сигарету и размышляет о том, что новость не прошла корректуру, некому поставить иллюстрацию и расшарить в соцсетях. «Придется всё самому», —  думает он».

Вот и нам придется всё самим.

Всё действительно полетело в тартарары. Китай, куда я должен был ехать с фильмом про Вертинского; одна школа литературного мастерства, где должен был преподавать;выступление в Екатеринбурге. Коронавирус. Повсеместный карантин.

Да что там я, что там мы.
Сам Пушкин, лучший из нас, был заложником однажды такого вот коронавируса:

«Болдино, 11 октября. Въезд в Москву запрещен, и вот я заперт в Болдине. Именем неба молю, дорогая Наталья Николаевна, пишите мне несмотря на то, что вам не хочется писать. Скажите мне, где вы? Оставили ли вы Москву? Нет ли окольного пути, который мог бы меня привести к вашим ногам? Я совсем потерял мужество и не знаю в самом деле, что делать. Ясное дело, что в этом году (будь он проклят!) нашей свадьбе не бывать. Но, не правда ли, вы оставили Москву? Добровольно подвергать себя опасности среди холеры было бы непростительно. (…) Мы окружены карантинами, но эпидемия еще не проникла сюда. (…) Прощайте, мой прелестный ангел. Целую кончики ваших крыльев, как говорил Вольтер людям, которые не стоили вас».

В общем, Пушкин тоже неудачник.

Но нам бы ваши заботы, Александр Сергеевич. Нам бы кончики ваших крыльев.

Из карантинного центра в Коммунарке сбежала пациентка с коронавирусом. «У Марины Ф. по результатам первичного исследования подтвердился CoVid-19, но сидеть в карантине она не стала — сбежала налегке, прямо в тапках, в неизвестном направлении. Сейчас её по всей Москве ищут полицейские вместе с бригадой Роспотребнадзора и врачами, а у её дома на западе столицы дежурят копы — в надежде, что Марина туда вернётся».

У Сорокина была книга «Тридцатая любовь Марины». Видимо, Марина Ф. побежала искать свою тридцать первую. Уж не знаю, нашли ли ее, нет. Лучше б не нашли. За нарушение карантина несознательной даме грозит суд и принудительное размещение на неопределённый срок. А в худшем случае — уголовка.

(Пока писал это предложение – позвонили с телеканала«Культура», где я снимаюсь в одной программе в качестве литературного эксперта: сказали, что все съемки откладываются на неопределённый срок. Сбежала Марина Ф, а в карантин – меня.)

Итальянцы, чтоб было нестрашно, поют с балконов и из окон национальный гимн. Это смотрится очень трогательным. И тоже хочется петь гимн – но это как-то не в нашей ментальности. Увидел тут в интернете опрос: «Чтобы вы стали петь с балкона в такой ситуации?»  Люди неостроумны. Предлагают «Вихри враждебные», «Песню про зайцев» и «Гибель варяга».

(«Хотя, учитывая пандемию, петь надо «Интернационал»».)

А итальянцы поют и поют с балконов свой обласканный солнцем гимн.

Допелись.

В ночь на 12 марта президент Соединенных Штатов Америки Дональд Трамп объявил о том, что въезд в страну из Европы прекращается. Пока на 30 дней.Кроме того, Трамп прямо обвинил европейские правительства в слабости и недееспособности. «Европейский союз не смог предпринять аналогичных (США) мер предосторожности и ограничить поездки из Китая и других горячих точек».

Фильм-катастрофа показывается теперь на всех телеэкранах мира. Сидим на диване, обложенные рулонами туалетной бумаги (купили впрок), оторвать глаз от экрана невозможно.

Глобальный мир вдруг неожиданно стал менять правила большой игры. Коронавирус здесь только повод.

Эдуард Бояков пишет в Фейсбуке: «Да, пандемия – только знак, только триггер чего-то действительно глобального. Нами пока не осознаваемого, но совершенно точно –необратимого.Уникальные возможности для действительно здоровых, действительно креативных сообществ, стран, культур».

… Спустился выгулять собаку, поднимаюсь на свой этаж – у соседней двери стоят мои креативные соседи (я их раньше никогда не видел). В руках у каждого огромные магазинные пакеты, распираемые содержимым. Через полупрозрачный полиэтилен среди банок и свертков сразу проступает упругий валик (вы уже догадались?) большой упаковки туалетной бумаги.

«Иногда кажется, что это дурной сон!»–  написала моя приятельница из Англии.

Да. Как будто мы заснули под убаюкивающие строчки про старуху Изергиль ещё ничего не подозревающего Горького и никак не можем проснуться.

«Слышал ли ты, чтоб где-нибудь еще так пели? – спросила Изергиль, поднимая голову и улыбаясь беззубым ртом.– И не услышишь. Мы любим петь. Мы любим жить».

Шкловский говорил, что у каждого писателя в старости бывает период, когда он хочет написать правду обо всех.

Теперь (хотя мы не все тут писатели и не все в старости) у нас есть такая возможность. Мы очнулись в фильме-катастрофе и теперь вроде можем написать и рассказать всю правду. Но говорим только об ерунде.

И потом вечером узнаём, что Лимонов умер. Как будто мы ему все надоели – с нашей бесконечной туалетной бумагой. Простите нас, Эдуард Вениаминович. Мы тоже раньше любили петь.

Господи, какие же мы все – неудачники.

Загрузка...
Загрузка...