Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru  Дмитрий Воденников о том, почему не смогла улететь Мэри Поппинс.

Один замечательный поэт  Артем Гончар, живущий в Киеве, недавно рассказал:

Сегодня наблюдал такую сцену.
В кондитерском отделе магазина две женщины в годах в милых шляпках (чёрной и зелёной) внимательно изучают прилавки. Та, которая в чёрной шляпке:
— А что мы так долго ищем, Тома?
Тома:
— Бисквит с вишневым джемом.
— Ну а почему тогда его здесь нет? — не унимается чёрная шляпка.
— Потому что ты — дура, Светочка,  — продолжая бегать глазами по полкам, спокойно так отрезает дама в зелёном.
— У тебя на всё всегда только одна причина! — восклицает Светочка и переходит ревизовать соседний стеллаж.

И я вот тоже встретил недавно одну такую пожилую тетку на улице. Грустную, с крашенными блондинистыми волосами, в какой-то странной шляпе (как у сказочной феи), располневшую, в кожаных ботинках, с зонтом на плече. Зонт она держала как ружье. Как палаш. Так английские королевские гвардейцы их носят. «На плечо!»

И я подумал: это же Мэри Поппинс. Которая так и не улетела. То ли зонт не раскрылся, то ли западный ветер так и не подул. И вот она застряла тут, просто состарилась, как и все, потеряла магическую силу. И тоже ходит теперь в кондитерский отдел смотреть бисквит с вишневым джемом.

катя идёт из дома на работу
или с работы домой —
не суть дела…
она переехала в этот район
меньше года назад
в квартиру которую ей
по дарственной отписал отец…
и катя думает —
надо бы поехать на кладбище проведать папу
сказать что так мол и так
как-то так всё
ну ты понял
ты всегда меня понимал
даже когда ровно неделю назад
я не пришла на твои похороны
ну не позвонила мне тогда
эта женщина которая
так и не стала для меня
второй матерью
и тебе самому пришлось
заскочить ко мне по пути…

Это из стихотворения уже упомянутого мной Артема Гончара. Большинство хороших стихов –  всегда об этом: о кладбище, рыхлой земле, о наших разговорах с мертвыми. О том, как мы не успели или не захотели вернуться. В сущности, они всегда о том, как ходит по мокрым московским улицам не узнанная никем Мери Поппинс и уже и сама забыла, что когда-то водила Майкла и Джейн в волшебную кондитерскую, где продавались пряники с золотыми звездами из фольги, которые потом – украденные из детских коробок в шкафу — возвращались на небо и становились совсем настоящими.  Забыла, как к ней приходила фарфоровая кошечка. Как была наказана мисс Эндрю.

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

Всё, что остается ей теперь —  это ругаться в очереди с такими же тетками, как она. Хотя какое там ругаться?  Сейчас в очередях не ругаются. Это вам не очереди моего детства на полмагазина и «больше двух в одни руки не пробивать».

в момент когда на тебя
падали куски глины
я занималась с кем-то любовью
хотя кого я обманываю
какое там занятие любовью
на самом деле
я занималась любовью
только с тобой
когда мы гуляли в нашем парке
по воскресеньям
на другом конце города
и вот там как раз
было и занятие и любовь…
особенно мне запомнился
один осенний день
мне восемь солнечно
я сижу у тебя на плечах
держу в руке три воздушных шара белый жёлтый и красный
и смеюсь смеюсь смеюсь
я так смеюсь
что разжимаю кулачок
и шары улетают прямо в небо…
ты не ругаешь меня
и хотя это и не мой день рождения
ты даришь ещё три шара
именно так и поступают
нормальные папы…

… У Тэффи есть рассказ о том, как она в смутный и страшный 1918 год вместе с Аверченко поехала в Киев и Одессу давать концерт. По дороге в Киев их сняли с поезда,  и они оказались в маленьком  заполошном городишке, где революционная власть и велела им тоже выступить.

Писатели и примкнувшие к ним несколько господ «из бывших»  рассматривали зал, набитый красноармейцами, через  небольшую щелочку в импровизированных кулисах  и сдавленным шепотом обсуждали «генералитет», сидевший в первом ряду. Особое  внимание писателей привлекла одна женщина. Она была бесформенная, маленькая, ее ноги даже не доставали до полу.

— Она сумасшедшая, — сказал кто-то из «бывших» . «…он назвал звучную фамилию, напоминающую собачий лай — молодая девица, курсистка, не то телеграфистка — не знаю».

Выяснилось, что она тут – самая главная власть. «Она здесь всё. Сумасшедшая — как говорится, ненормальная собака. Звер, — выговорил он с ужасом и с твердым знаком на конце. — Все ее слушаются».

Короткая женщина была комиссаром, держала в страхе весь город и часто сама принимала участие в расстрелах. Иногда приказывала добивать лопатами. Чтоб патроны не тратить.

Заодно выяснилось, что и в своих бытовых привычках от зверя она недалеко ушла: даже малую нужду справляет, прямо не отходя от крылечка. Мужики стесняются, а она нет.  И рассказчик в этом месте своей шепчущей речи извинился перед Тэффи. Все-таки дама!

Но Тэффи было все равно. Она смотрела через щелочку на эту женщину, и хотя та никак не могла этого знать, вдруг Тэффи показалось, что эта комиссарша  что-то почувствовала (каким-то своим звериным чутьем, тем — без мягкого знака) и полусонным взглядом тоже уставилась в эту же щель.

Но Тэффи было уже не остановить. Она стояла, заледенев, то ли от ярости, то ли от страха и говорила:

— Все знаю. Скучна безобразной скукой была твоя жизнь, «Зверъ». Никуда не ушагала бы ты на своих коротких ногах. Для трудной дороги человеческого счастья нужны ноги подлиннее… Дотянула, дотосковала лет до тридцати, а там, пожалуй, повесилась бы на каких-нибудь старых подтяжках или отравилась бы ваксой — такова песнь твоей жизни. И вот такой роскошный пир приготовила для тебя судьба! Напилась ты терпкого теплого человеческого вина досыта, допьяна. Хорошо! Правда? Залила свое сладострастие, больное и черное. И не из-за угла тайно, похотливо и робко, а во все горло, во все свое безумие. Те, товарищи твои, в кожаных куртках с револьверами, — простые убийцы-грабители, чернь преступления. Ты им презрительно бросила подачку — шубы, кольца, деньги. Они, может быть, и слушаются и уважают тебя именно за это бескорыстие, за «идейность». Но я-то знаю, что за все сокровища мира не уступишь ты им свою черную, свою «черную» работу. Ее ты оставила себе.
Когда же вечер, прошедший с большим успехом, закончился, к Тэффи с верхнего яруса свесились  какие-то изможденные женские тени, в мятых шляпках и темных пальтишках, и прошелестели:
– Милая вы наша! Любимая! Дай вам Бог выбраться поскорее…
–  Уезжайте, уезжайте, милая вы наша!..
— Уезжайте скорее…
— Спасибо, спасибо вам, — ответила Тэффи. —  Когда-нибудь встретимся?..

— Нет.

Вот и моя среднерусская  Мэри Поппинс   никогда не встретится со своим западным ветром.

Отшумел он, Мэри, ветер твоих перемен.

Но, с другой стороны, чем черт не шутит? Открой свой скучный зонтик (вдруг он внутри золотой?). Ш-ш-ш, — говорит крепчающий ветер.  — Мэри Поппинс! — кричат полюбившие ее московские дети. — Мэри Поппинс! Вернитесь!

Но Мэрри Поппинс не слышит. Ее ждет лондонский Биг Бен, ее ждут тоже уже постаревшие Майкл и Джейн, ее ждут приклеенные к приснившемуся  небу  Лондона золотые пряничные звезды.

Загрузка...
Загрузка...