Дмитрий Воденников о сгоревшей кинокамере, нашей борьбе и невозможности договориться.

Однажды на съемках фильма Андрея Тарковского «Жертвоприношение» отказала камера.

Сперва режиссер закричал: «Продолжаем работать!»

Потом закричал: «Стоп!»

Потом операторы попытались заменить камеру.

Потом Тарковский выматерился по-русски (до этого всё было на итальянском) и обозвал помощников оператора идиотами.

А дом, подожженный для съемок, горел и горел,  не запечатленный. Горел просто так. Чистая идея горящего дома. Для ничего.

Потом его, конечно, опять отстроят. И снова подожгут. И всё пройдет отлично.

Но пока Тарковский говорил своему шведскому оператору:  «Не люблю эту камеру, она предательница. Давайте утопим ее в море. В Исландии был такой обычай, топить в море неверных жен».

Я понимаю Тарковского. Иногда мир вызывает сильное раздражение.

И не только камера – но больше люди, люди.

Не успел оглянуться – очнулся: а ты уже на них кричишь. Кажется, что-то в них сломалось и починке не подлежит.

А иногда еще хуже: это и не люди как будто вовсе.

Иногда мертвые прут и прут – из всех щелей: не успел оглянуться, понять (то ли солнечное затмение на всех нашло, или наоборот: полная, оборотническая луна взошла), а они лезут и лезут: в комментариях,  в ленте, отмечают тебя в своих постах, высказывают свое драгоценное  мнение,  а это и не люди, а какое-то кладбище мертвых животных: одна гниль,  прах, синий цвет и серая жидкость  вместо крови, недотыкомка, плесень,  червивая жизнь.

И тогда ты тоже говоришь себе: давайте утопим  эту камеру.

Так еще у Пушкина было.

Разговаривают Мефистофель и Фауст на берегу моря. Фауст смотрит вдаль и спрашивает: «Что там белеет?». А Мефистофель отвечает (как реестр пишет: и как он углядел всё это на таком расстоянии?): дескать, белеет там трехмачтовый испанский корабль, на нем три сотни мерзавцев (примерно), к мерзавцам прилагаются две обезьяны, шоколад, золото плюс модная болезнь, которая завезена в их края недавно (это сифилис).

Приговор Фауста краток. Собственно, этой репликой и заканчивается весь  драматический отрывок. «Всё утопить», — говорит он. И даже не ставит восклицательного знака. Фауст-Пушкин ставит точку.

Какое бы ни случилось отрадное событие (например, освобождение Голунова или другая восстановленная справедливость), какая бы ни возникла общая радость, сперва взорвавшаяся короткими сообщениями, – к вечеру  уже все опять разругались.

Про это уже лет десять бродит по сети вырезанный кадр из советского фильма «Бумбараш». Там в убыстренном старофильмовском ритме, под расстроенное пианино в одну сторону едут красные с флагом, в другую – белые (тоже с флагом), в третью – «зеленые», с флагом черным и патефоном.

И некуда бедному Бумбарашу податься. Прав был Пушкин. Всё утопить.

Впрочем…

Шёл  недавно по  вечереющему уже городу на презентацию книги одной своей приятельницы и  надо было мне найти библиотеку имени Некрасова. Я смотрю на дома, ищу нужный номер, а гугл-мэп врет, как твой мерин.

И вдруг девушка, которая шла в противоположную сторону, развернулась, догоняет меня и говорит: «Вы что-то ищете?» Сама. Без просьбы. Увидела, что человек заблудился, изменила свои планы, пошла за ним,  окликнула, показала. Меня это тогда поразило.

Вернулся я через три часа домой, подошел к подъезду, а у меня рядом с подъездом всегда кот чей-то сидит. В какой квартире он живет, я не знаю, да мне и неинтересно: я просто этому коту каждый день дверь открываю. Он, когда видит, что я подхожу,  сразу  оживляется: ластится ко мне, спину выгибает,  мяукает, хвост трубой.

Я открою ему дверь  – говорю: «Заходи!»  А он, индифферентный уже, без всяких выгибаний, шмыгнет в щель, взбежит на свой второй этаж, хвост вылижет и сидит там, как будто и  не знает меня.  Как будто он сам сюда дошел. Как будто я ему ничего и не открывал.

Не будем ставить точку.

Не будем забывать того, кто открыл нам дверь.

Не будем никого топить.

Загрузка...
Загрузка...