Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников о чувстве собственного достоинства.

Я всё время рассказываю вам истории. За это мне и платят.  Как коту. Я  как кот и рассказываю.  Пойду налево – сказка. Пойду направо – быль. Скоро цепь златая кончится, упаду я с дуба (рухну, так сказать), даже не вспомните обо мне. Но пока еще есть силы и порох в пороховницах, вот вам еще несколько бывших со мною «штук».

Например,  про достоинство. Мне его сам бог велел не иметь (и ваши комментарии под моими жалкими статьями только тому лишнее доказательство), но все-таки оно у меня есть.

Помню, когда я был юным (давно это было: аж при Юрии Владимировиче, в смысле при Андропове), учился я в институте.   

И учился, я надо сказать, из рук вон плохо.

Прогуливал, не зубрил, надеялся на свою красоту.

Как выяснилось, не напрасно.

Был у нас предмет (не знаю, что придумать:  химия? – кто же поверит, что я химию знаю; высшая математика? – ага, ищи дурака!  всё, придумал! – методика преподавания русского языка в средних классах общеобразовательных школ). Несложный, но уж очень муторный. И была  у нас преподавательница. Отличная молодая девка. Умница.

А я, как помните, ни в зуб ногой. В её предмете. Сложносочиненные, сложноподчиненные, пунктуация, правила, опорные конспекты. Сам черт голову сломит!

Вот и не учил.

И достался мне на экзамене особенно противный вопрос. Что-то про сложноподчиненное предложение с однородными придаточными. Вы про такое слышали? Вот и я нет.

И плаваю я в теме, как карась в тазу. Слева – тьма, справа — тьма. Вверху – неуд.

Но, видно, я ей нравился. Что, конечно, странно. Вы вообще меня видели? Очки, астигматизм, глаза косые, волосенки с перхотью, чахлая грудь. Только и есть хорошего – это ноги и плечи. Но ноги – под партой. Плечи – дрожат.

И вот она говорит: — Воденников! Ну что ты не понимаешь? Скажи? Что тебя в этом предложении не устраивает?

И тут  у меня гул такой в голове. Я его всегда там чувствую, когда момент истины приходит. Хулиганы ли когда, расставание с любимыми, отказ ли от гонорара, стихи. Или вот  идея колонки.

Кажется: согласись, бездарный школяр! Не выпендривайся. Смири гордую выю. И вот он, твой зачет. Четверка в зачетке. Стипендия.

Не смирил.

Поднимаю я на нее глаза и так четко, нежно, по-военному:

— Меня, Светлана Иродиадовна, не устраивает только одно. Что вы со мной «на ты».

В общем, пришлось идти на пересдачу

.Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

Или вот был другой случай. Произошел  опять же у нас в губернии.

Было мне уже сорок лет. А обещанного ума так и не прибавилось.

И случилось со мной несчастье. Разорвало мне сосуды в голове.

Очень больно это было. Страшно. Я даже память потерял.

Но странным образом – не достоинство. (Разумеется, неправильным образом понятое. Спасибо, что исправили!)

Когда я лежал на каталке, в больнице, куда меня доставили, лежал и стонал от боли, моя подруга (ныне бывшая) и моя сестра (как вы понимаете, нынешняя) стояли рядом с моей каталкой и ждали в трепете врача.

Врач пришел.

Такой стремительный, пожилой, красивый. (Видимо. Потому что я его не запомнил. Я из всего этого вообще ничего не запомнил. Мне просто сверлили все 24 часа голову изнутри, с адской болью, мне было не до врачей.)

Пришел и говорит.

— Ты чего тут стонешь? Что это за театр? Что тебя не устраивает?

— Меня не устраивает только одно. Что Вы со мной на «ты», — сказал я,  на секунду оторвав пытаемую голову от наволочки.

Хирург, мягко говоря, обалдел.

Он, конечно, много чего в своей жизни повидал, и таких, как я, у него было пачками, но с того самого момента он меня, заходя в палату, называл исключительно на «вы». Хотя, как известно, нянечки и врачи все нам родные братья и сестры.

В общем, к чему я всё это? А к тому,  что нельзя себе положить  сознательно границы ( это как с любовью)  собственного достоинства. «Вот на это я пойти могу, а на это нет». «Вот тут уступлю, а тут буду стоять до конца». Увы. Ты просто сталкиваешься с испытанием  и тогда сразу понимаешь: всё, это предел. Дальше я отступить не могу. Дальше – только паучья тьма. Шорохи лап. Быстрые всполохи падения вниз.

И самое главное, что твоя реакция тут непредсказуема.

Ты просто понимаешь, что там граница. И говоришь «нет». Возможно, что перед смертью.

Потому что самое главное в этом жизни  (а это я тоже понял давно) – это не играть по правилам.

В этом «не играть по правилам» самое важное  не главное слово («играть»), а зависимое (спасибо Светлане Иродиадовне!).
Потому что вообще играть-то можно. Не в смысле изображать. А играть в свои игры. Предлагать свою версию.

Но только в свои.

…У меня есть подруга.  Марианна. Она вообще девушка не в себе, а к пятидесяти стала совсем странная. Всё ждет большой любви. Ага, как Ассоль. Ей уже на пенсию пора, а она всё по воску гадает.

Но даже у нее в  биографии было что-то разумное. И героическое, я бы сказал.

Я раньше об этом не знал. Но  однажды пришла она ко мне, вся в цветах, серьгах и шарфе. (Шарф самолично вязанный, если кому интересно.) Выпили мы с ней. И зашел разговор о достоинстве.

И тут (бывает же с людьми такое: когда совсем от них этого не ждешь – потому что вообще ничего не ждешь – скажут что-то достойное запоминания) говорит мне Марианна  дословно следующее. Я даже на диктофон записал. На память, потерянную до той легендарной каталки,  не понадеялся.

— Мы тогда жили с подругой на Первом Казачьем на Полянке, — рассказывала мне Марианн, выпив второй бокал дешевого шампанского и закусив баранками. — На первом курсе учились. Полянка была старая,  вся в особняках.  Правда, особняки были не такие, как сейчас. А  старые,  жалкие,  обшарпанные. Как правило, двухэтажные. И вот мы жили на первом этаже в мастерской одного художника. Не помню уж, хороший он был или плохой.  Но к нам часто приходил народ, и  все оставались.

А что молодежи надо? Правильно! Гудеж. А какой гудеж без водки и сигарет (тогда еще не повсеместно запрещенных)?

И сигарет в два часа ночи нигде  в то время  не было.  Да и  водку надо было покупать у таксистов.

— И вот пришел  мой черед, — рассказывает Марианн. – Бежать за сигаретами. И было тогда, как я уже говорила, два часа ночи.

На улице ни души.

И только в отдалении я увидела компанию. Не приглядывалась,  просто пошла   к  ним. Еще   издали   спросив: «Нет  ли   сигарет?»  И тут они пошли мне    навстречу. И  только   под фонарями я   увидела, что  это  совершенные   урки —  бритые, страшные, веселые, с татуировками  на   запястьях. У  одного из них почему-то  хлестала   кровь из порезанной  ладони.

Они   уже подошли, и   как-то  незаметно  ретироваться   не  получалось. Они  обступили меня, кто-то схватил  за   плечо. И  такая   уже чувствовалась   во всем  этом  грядущая  потеха, такое унижение.  И  тут, как теперь я понимаю,  я    как-то  отключилась,  это произошло    непроизвольно. Я  словно   смотрела   фильм со стороны.

Не  обращая внимания  на  руку  на плече, на их гадкие ухмылки,  я   сказала  этому, порезанному: « А что у вас  такое   с  рукой? Покажите мне быстро!»  И  он вдруг, сам, наверное, удивившись,  протянул  мне   порезанную  ладонь.  Рана  действительно  была  глубокая.  Я  абсолютно  искренне вскрикнула. Говорю ему: «Вас срочно  нужно перевязать. А вообще-то  нужно зашить  было бы. Я  рядом  здесь живу. Пойдемте, перевяжу». Он как-то с  интересом  посмотрел сверху вниз,   сказал  парням: «не  троньте  девочку», — и мы   все пошли   к  нам, в  мастерскую. Наш   институтский, приличный  народ слегка  офигел. Когда увидел этих пятерых,  жутких мужиков. Но там, действительно  был   йод, зеленка, спирт,  и  мы  разорвали какие-то   старые   простыни,  я  его перевязала.  Они сидели  до утра, пили с  нами  водку. Которую уже сами  и принесли.

И  потом до самого конца  нашей этой  жизни  на Полянке «перевязанный»  и его компания   к нам  заглядывали – просмотреть, все ли в  порядке с  нами. Иногда   просили   себя  нарисовать – им нравилось  позировать. Ну  и  рисунки  были похожие.

Никто  и  никогда  больше  к нам  не приставал. Ни   в Казачьем, ни  на Добрынинской: будто  нас  охраняли.  Не могу сказать, что  это  льстило. Или  было приятно. Нет. Я всегда  по-прежнему  чувствовала  опасность. Исходящую  от  этих людей.

… На этом Марианна замолчала. А потом добавила:

— Хотите, я расскажу вам историю про своего недавнего неудачного любовника? Он тапер.

— Нет! – в ужасе ответил я.

 

 

 

 

Загрузка...
Загрузка...