Дмитрий Воденников о жизни под стуки в стенку и в полусне.

Человек – самое извращённое существо.Одевается в чужую кожу, чужую шкуру и мех. Носит на тонкой подошве копыта. Меняет цвет волос. Наносит краску на лицо.
Но самое главное – меняет запах.

Обогнала вчера меня женщина – обдала душным цветочным облаком.

Полузвери, полурептилии, полуцветы.

Мужик в парфюмерном магазине Стамбула спрашивает: «Это туалет ватер или духи? Вот что важно!» Не разобрал, что ему ответил стамбульский продавец (это как раз не важно), достаточно было туалета-ватера.

Ослышался тут недавно: «Жизнь – это усталость и сны». (Что уж сказал на самом деле мой собеседник, уже никто и не вспомнит.) Жизнь – это и правда усталость и сны.  Об этом и речь.

«— Да, вы только себя помните, но страдания человека, который был вашим мужем, вам не интересны. Вам все равно, что вся жизнь его рушилась, что он пеле… педе… пелестрадал».

Это из «Анны Карениной». Алексей Александрович Каренин говорил так быстро, что запутался и не смог выговорить правильно слова.

Анне Аркадьевне стало смешно. Может, она впервые и почувствовала, как теперь мучается ее муж. Ей стало жалко его, и она замолчала.

Но он заговорил опять.

«Он тоже помолчал несколько времени и заговорил потом уже менее пискливым, холодным голосом, подчеркивая произвольно избранные, не имеющие никакой особенной важности слова.

— Я пришел вам сказать… — сказал он…

Она взглянула на него. «Нет, это мне показалось, — подумала она, вспоминая выражение его лица, когда он запутался на слове пелестрадал, — нет, разве может человек с этими мутными глазами, с этим самодовольным спокойствием чувствовать что-нибудь?»

— Я не могу ничего изменить, — прошептала она».

Наша жизнь – подслушанные реплики, рассказанные подробно чужие истории и оговорки.

Жизнь-гибрид, жизнь-гротеск. Гротесками расписаны потолки галереи Уффици во Флоренции. Нет, это не тот гротеск «а-а, гротеск, понимаю», о котором говорит герой-полковник из «Небес обетованных», в исполнении Броневого, это совсем другое.

Вот у лошади ноги в виде листьев, вот у человека вместо обычных ног журавлиные лапы. А вот и гротеск, который не повесят в Уффици: Босх.

Один из самых известных монстров Босха – это карлик-горбун без рук. На ногах его почему-то коньки. Длинные огромные уши. Искривленный, очень длинный клюв (он этим клювом даже ничего захватить не сможет). На голове у карлика-горбуна воронка. Из воронки торчит сухая ветка. На нижней части клюва, торчащей вверх, надето сложенное и запечатанное письмо с одним словом: жирно.

Кого уж там изобразил таким образом Босх, уже и не важно (в отличие от туалет ватера), нечистоплотного церковника, продающего индульгенции или еще какого мошенника,  – нам-то что? Просто это чудовище мы уже не забудем. Он придет к нам во снах (как всегда изменившийся) и проскрипит высоким голосом: «Я так пелестрадал». И мы в ужасе проснемся.

Но напрасно.

Мы проснулись в мире, где сплошь и рядом, за тонкими стенами (бум-бум, звучит оттуда музыка) алхимики выращивают гомункулов. Процесс выращивания их называется анималькулизм. Для этого надо взять человеческие сперматозоиды, смешать с разными субстанциями типа навоза и ртути, ждать девять месяцев, подкармливая каплями человеческой крови: в результате может вырасти уродливое существо. Тоже гротескное, размером в 10-20 сантиметров. Без позвоночника и крайне неприятной наружности. (Некоторые даже вырастают побольше. В полный рост. Тогда их можно назвать бьюти-блогерами.)

В общем, ужас и стыд.

К слову сказать, название этого текста тоже фраза-гомункул, фраза-гротеск, фраза-ослышка.

«Сериал по роману Яны Вагнер». Так мне сказал мой приятель, когда я выходил из комнаты. «Что-что? – переспросил я, обернувшись. – Пап, я не Вагнер? Как круто. Прямо название для романа».

И так бы это и осталось просто забавным недоразумением, если бы я потом не вспомнил, что в трагедии Гете «Фауст» создателем гомункула оказался именно ученик Фауста Вагнер, который освоил науку кристаллизации и вот теперь празднует научную победу.

«Нет, право, ты прелестный мальчуган», — говорит ученый Вагнер, всё время глядя на колбу. (Гладя колбу, – очитался я. Всё в строку, всё в нашу маленькую антологию неправильно понятых слов.)

Жизнь – это усталость и сны.

… Летел обратно из Стамбула, перед посадкой в гейте авиакомпании «Победа» видел, как вся в красных пятнах тетка пыталась упихать в калибратор сумку, вторую сумку и еще кальян.

Стыдно признаться, но я, уже прошедший со своим сиротским рюкзачком в зал отлета, подошел поближе и смотрел, как она, зная, какой компанией летит и что перевес надо было заранее оплатить на стойке, откручивала от кальяна колбу, держалку для углей, резиновый провод, тяжелое основание –  и пихала, пихала всё это в сумку, в другой рюкзак, а потом всё это с положенным сверху основанием кальяна в узкую щель калибратора.

Упихнула.

(Жизнь – это ослышка и опечатка. Жизнь – это слон, сложенный в небольшую сумку. Хобот отдельно, голова отдельно, ноги и туловище в другом рюкзаке.)

Когда они с ее мужиком прошли в зал, она еще некоторое время нервно поглаживала, как ученый Вагнер, сумку с расчлененным и упакованным кальяном. Обтирала и обтирала носовым платком лицо, с которого уже постепенно уходили красные пятна. Казалось, еще немного, и она наклонится к сумке и рюкзаку и скажет туда: «Всё хорошо, маленький. Я тебя провезла». Ее мужик стоял рядом и с безразличным лицом смотрел в одну точку.

«А-а-а, понимаю: гротеск. И уже не в первый раз. Я так пелестрадал».

Это было всё, что можно было прочесть на его лице.

Загрузка...
Загрузка...