Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников о том, что было бы, если бы ничего не произошло.

У Набокова в одном из романов есть эпизод, когда один из вполне третьестепенных персонажей, « ловелас, путешественник, повеса» уезжает из России в Америку в конце 30-ых годов 19 века на  долгие двадцать лет, а потом возвращается, ничего не знающий о ныне текущей российской жизни. Ему не до этого было. Он миллионер, у него другие заботы.

Но вот он предстал перед знакомыми и родней, как Рогожин (правда, без портрета Настасьи Филипповны). Охи, ахи, радостные возгласы, его развлекают, как могут, и в один из вечеров везут в оперу.

Что уж там ставили в этот вечер – я не помню. Но вот он сидит в партере, вертится, блестит веселым глазом на дам, лорнирует их – и так,  между прочими ахами и хахаха спрашивает у одного своего приятеля: « А как, кстати, поживает Александр Сергеевич Пушкин, что пишет?».

Дело между тем происходит в пятидесятых годах.

И вот один из шалунов (а приятелей там много, рядом с миллионщиками их всегда пруд пруди) из самому ему непонятного озорства вдруг показывает на темноту одной из лож (красный бархат, тяжелая штора, золотой позумент) и говорит: «Да вот он как раз сидит, Александр Сергеевич наш, оперу слушает!»

Заезжий «американец» лениво скользнул по ложе взглядом, улыбнулся радостно (видимо, сказку про Руслана и Людмилу вспомнил), отвернулся, и опять лорнированием дам занялся.

А неудачно пошутивший вдруг поймал себя на том, что сидит, как окаменел,  и сам уже неотрывно смотрит на эту полутемную ложу. На этого подложного Пушкина. На эту его маленькую, смуглую, крепкую руку, лежащую на бархатном парапете ложи и крепко сжимающую театральный бинокль. И вдруг так ясно, так остро и неотвязчиво этот пошутивший думает, что вот она – эта рука, написавшая «Графа Нулина», вот она, эта рука, написавшая «Евгения Онегина» и «Капитанскую дочку»,   —  и что б еще она могла написать, если бы Пушкин мог просто постареть, спокойно дожить до своих  положенных ему шестидесяти африканских лет, стать патриархом, нашим русским Гете. Если бы не прозвучал тот, роковой выстрел на Черной речке. И всё бы не схлопнулось.

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

Как часто это бывает в литературе, которая кормится, как известно, перекрестным опылением, ответ на этот вопрос прозвучал в одном эссе Татьяны Толстой. Когда она написала  текст-фантазию про то, чтобы было, если бы Пушкин не умер тогда в январе 1837 года. И не попросил бы перед смертью морошки.

Она описывает постаревшего поэта, скучающего в своей деревне, доскрипевшего до освобождения крестьян, до новых идей и брожений. Злящегося на то, что дела у его «Современника» идут хуже некуда, что жена постарела и дура, что читатель ничего не понимает в его новых вещах,  что книги не продаются. Еще к тому же он ненавидит этих новых пришедших в литературу наглых, дурно пахнущих в словах разночинцев: какой-то Писарев, какой-то  сексуально озабоченный Чернышевский – строчат бесконечную социальную  белиберду, ни вкуса, ни ума, ни стиля, ни пены Ипокрены.

Да и сам он сильно сдал в конце жизни.  Пушкин-Плюшкин  —  вот она рифма. Читатель ждет уж римфы «розы», ну на, лови ее скорей!

Впрочем, и скука тоже однажды умирает.  И теперь  – в 2017 —  нет уже никого. Уже умер и тот шалун, и тот Писарев, и тот воображаемый постаревший Александр Сергеевич  –  все умерли. Пепел их давно разметала первая революция, вторая, гражданская война, отечественная, культ личности, оттепель, застой, перестройка.  Слишком много праха, слишком много смертей. Всех и не упомнишь.

Вот и Пушкина не помнят. Нет его в 2017 году. Не работает.

Кто-то еще в двадцатых годах пытался аукаться его именем, но уже в семидесятых Иосиф Бродский сказал: Баратынский интересней.

Школьная ли программа всё уничтожила, или мы  просто улетели в небеса, но чудным мгновением нас уже не проймешь.

Это как у Зощенко:  «Девяносто лет назад убили на дуэли Александра Сергеевича Пушкина. Вся Россия, можно сказать, горюет и слёзы льёт в эту прискорбную годовщину. Но, между прочим, больше всех горюет и убивается Иван Фёдорович Головкин. Этот милый человек при одном только слове — Пушкин — ужасно вздрагивает и глядит в пространство. И как же ему, братцы, не глядеть в пространство, если обнаружилась такая, можно сказать, печальная, теневая сторона жизни гениального поэта».

Мы и есть этот коллективный Иван Федорович Головкин. Вздрагиваем и глядим в пространство. А что уж там входит в наш дремлющий ум – загадка!

Но есть один текст, который переживет и нас.

Нет, не упомянутое уже «Я помню чудное мгновенье» (это стихотворение какое-то очень  альбомное, замкнутое на себе, гладкое, как яйцо, да и какое может быть «воскресли вновь»? ничего вновь не воскреснет в нашей жизни: уж былая страсть точно).

И даже не «Я вас любил, любовь еще быть может»  — мы против этой мягкотелости. Что значит, «любимым быть другим»? Нет, никогда! Пусть так и помрет в одиночестве. В старом шушуне.

Нас переживет вот это:

Приди — открой балкон. Как небо тихо;
Недвижим теплый воздух, ночь лимоном
И лавром пахнет, яркая луна
Блестит на синеве густой и темной,
И сторожа кричат протяжно: «Ясно!..»
А далеко, на севере — в Париже —
Быть может, небо тучами покрыто,
Холодный дождь идет и ветер дует.
А нам какое дело? слушай, Карлос,
Я требую, чтоб улыбнулся ты…

Потому что,  как мы отлично помним, имя Пушкина – веселое.

Белозубое, молодое, наглое, созданное для любви.

 

Загрузка...
Загрузка...