Дмитрий Воденников о гибели Нотр-Дама, невосполнимых потерях и дьяволе.

Два дня назад загорелся единственный храм, который я любил. Нотр-Дам де Пари. Я был во многих храмах, но только там чувствовал, что вхожу в место силы. Там время иначе текло. Теперь этого места нет.

«Обрушился шпиль», —  читал я в режиме прямого времени.

Невыносимо. Самое частое слово, которое я видел в ленте. «Ощущение жуткой символичности происходящего». «Преддверие чего-то неведомого».  «Мы пока еще плачем за самым красивым и дорогим. Скоро перестанем».

Пламенеющая готика.

Французские СМИ  сразу сказали, что степень разрушений говорит о том, что собор Парижской Богоматери «утерян для Франции и мира как исторический, культурный и религиозный объект».

… У Гете, в некоторой степени предшественника Булгакова, первый раз в трагедии Мефистофель явился к Фаусту в виде пуделя. Пудель бежит по пашне. «Ты видишь? – спрашивает Фауст Вагнера. – Черный пес по ниве рыщет?»

Вагнер удивляется. Что  в этом особенного?  Но Фауст продолжает настаивать: «Посмотри-посмотри,  это же не просто пудель, ищущий по следам хозяина, он как будто нарезает спиральные круги. И вот уже несется к нам». Фаусту чудится, что у него из-под лап мелькают искры. Однако Вагнер его разубеждает: «Ты в зрительный обман впадаешь ненароком; Там просто чёрный пёс — и больше ничего».

Но Фаусту тревожно. Ему кажется, что собака как бы завлекает их этим в магическую сеть. Но потом тревожный морок спадает: Фауст видит, что это обычный пес, просто очень игривый.  «Ты прав, я ошибался. Да:/ Всё дрессировка тут, а духа ни следа».

Непонятно тут, говорит так Фауст, чтоб просто не обсуждать это  с Вагнером, потому что уже точно догадался, что перед ним темная сила, или действительно поверил, что перед ним просто собака. Но уже в следующей сцене Мефистофель выходит  из-за печи, отвизжав и отметавшись там,  и Фауст несильно удивлен.

Михаил Булгаков очень любил слушать оперу “Фауст”, часто посещал Большой театр, после представления у него всегда поднималось настроение. Значит, видел какую-то параллель между собой и Фаустом. Впрочем, любимые произведения на то и любимые, чтоб каждый раз гадать по-разному. Однажды после очередного посещения оперы Булгаков вернулся почти в депрессии. Тогда он как раз написал пьесу «Батум»  (там Сталин говорит:  «Coco меня зовут. А кроме того, ваши, батумские, почему-то прозвали меня Пастырем. А за что, не знаю. Может быть, потому, что я учился в духовной семинарии, а может быть, и по каким-то другим причинам. А ты можешь меня называть, как хочешь, мне это безразлично»), и в Фаусте он узнал самого себя. Душа была продана.

Где-то в ленте Фейсбука я прочитал, что пожар в Нотр-Даме напомнил  миру  нью-йоркский пожар башен-близнецов. Не потому что это тоже террористический акт (в Париже его не было), а по силе потрясения: как знак,  как образ, как символ,  что прежнее время безвозвратно ушло.

«Лента в фейсбуке вселяет уверенность, что апокалипсис мы тоже будем смотреть онлайн!» Это была очень точная мысль.

И еще. «Пытаюсь понять, с чем это сравнить, если в мирное время. Манеж, бразильский музей — но ведь масштаб потери несоизмеримый. Когда вообще что-то такое важное и самоочевидное мир терял?»

Бежит, бежит черный пудель, нарезает спиральные круги. Мелькают из-под его черных лап искры.

Кстати,  дом,  куда переехал потом Булгаков из «нехорошей квартирки», оставив комнату Татьяне Лаппе,  в свое время тоже горел. Правда, это было давно. В 1812, когда пол-Москвы полыхало. Усадьба Васильчиковых, а именно сюда переехал Булгаков со второй женой,  тоже горела синим огнем, а потом  была отстроена  заново.  «Рукописи не горят». Помните, эту крылатую фразу из романа? Рукописи, может, и нет.  А дома полыхают, сердца трещат в огне, рушатся балки судьбы.

Потому что в руках случая всегда зажат  злосчастный кошачий примус.

И примус никому ничего не простил.

Загрузка...
Загрузка...