Дмитрий Воденников о словах на заборах, небесных лисах и тюремном изоляторе.

Мои стихи часто писали на стенах. В свое время я их находил на Старой Басманной, на Покровке (в арке) и даже недалеко от станции Сокольники.

Но никогда их не писали для фестиваля «Золотая маска». Проект «Poe.tri» «Театр. На вынос» из Санкт-Петербурга заявил спектакль-прогулку по району Сокольники (где я родился, потом откуда уехал и куда теперь вернулся и где собираюсь, собственно, умереть) «Дмитрий Воденников. Воробьиный трамвай».

 

Баранов, Долин, я, Шагабутдинов,
когда мы все когда-нибудь умрем —
мы это не узнаем, не поймем
(ведь умирать так стыдно, так обидно),
зато как зайчики, ужасные соседи
мы на трамвае золотом поедем.

На трамвае мы не поехали, мы пошли. От старой каланчи до набережной, потом через улицу, где стоит следственный изолятор «Матросская тишина», вверх мимо разрушенной бани и потом по Стромынке.  Опять к каланче.

Стихи, отдельные строчки, четверостишия были написаны на трансформаторных будках, на заборе (огромными буквами), на листочках, приклеенных в самых неожиданных местах (там буквы были маленькие, да и сами листочек не сразу заметишь). Народу было много, во второй день – так вообще толпа.

Как от них лиса устала,
и во сне не рассказать:
четырех сторон ей мало,
надо пятый свет искать.

Это было написано на заборе. Пятый свет размахнулся метра на три. Я шел с людьми в шапках, пальто и шарфах  и рассказывал им про эти дома (темные для меня и тревожные на 1-й Боевской улице), радостные на Малой Остроумовской, старинные  и краснокирпичные за витым забором в больнице имени Бахрушиных.

Они построили эту больницу, братья Петр, Александр и Василий, купцы и фабриканты, в качестве благотворительности. В восьмидесятых годах девятнадцатого века на Стромынке первым был возведен корпус для хронических больных. В построенной больнице могли лечиться одновременно 200 человек, а на строительство и содержание было пожертвовано 450 тысяч рублей. Больница была красивая: красный кирпич, псевдорусский стиль. В советское скучное время они вообще казались древним замком. На левой стороне (если ехать к центру) под домовой церковью, с которой в советское время сняли крест, был фамильный склеп братьев Бахрушиных. Потом их там похоронили всех: и братьев, и жен.

Кстати, говорят, так и не вынесли. Сперва этот склеп Бахрушиных власти предполагали снести. Вместе с храмом. Но оставшиеся родственники не могли найти средств на перезахоронение. Тогда склеп был просто замурован (вообще странная история: как-то в те года с мертвыми и живыми не церемонились  — независимо от наличия или отсутствия  средств у родственников): и якобы могилы Бахрушиных до сих пор находятся под больницей.

Но вот теперь — за май и шарик голубой,
что крутится, вертится, словно больной,
за эту роскошную, пылкую, свежую пыль,
за то, что я никого не любил,
за то, что баб Тату и маму топчу —
я никому ничего не прощу.

Листок с фрагментом этого стишка почему-то висел уже у клуба Русакова. Там теперь театр Виктюка, играет Нахим Шифрин, мой товарищ по фейсбуку.

«Поэзия – жанр стихийный, –  пишут авторы проекта «Poe.tri» «Театр. На вынос» Максим Карнаухов и Алексей Ершов.  –  Стихи появляются не пойми как, не пойми откуда. Читать стихи по порядку, страница за страницей в толстом сборнике почти невозможно. Слушать на поэтических вечерах – невыносимо. Стихи нужно воспринимать (…) так же стихийно, как они пишутся, стихи должны возникать из-за угла, поджидать вас во дворах-колодцах, неожиданно и почти случайно.  (…) Слушайте город, читайте его между строк».

–  Мы сейчас шли с вами по улицам, –  замечал я в самом конце этих двух встречах, –  а город как будто нам говорил голосом Нины Заречной, которая играла в шаткой декадентской  пьесе Треплева: «И все они умерли, умерли, умерли». [Тут я соврал: Заречная этого не говорила, это говорил Тургенев про розы.]  Город изменился, стал неузнаваем, район изменился, нет уже ни Бахрушиных, ни Остроумова, главного врача больницы, именем которого уже в советское время  были названы две улицы: одна Малая Остроумовская, другая Большая; нет давно моего деда (я, кстати, его никогда не видел),  который служил  тут в госпитале главврачом,  во время Великой Отечественной войны (когда война кончилась –  вместо госпиталя была организована школа: я, кстати, здесь учился). И нас не будет. Мы тоже умрем.

— И даже пончиковой нет! – сказал один из принимавших участие в этой экскурсии. – Тут у клуба Русакова, где теперь театр Виктюка, в советское время был ларек с настоящими пончиками.

— И пончиков таких тоже нет. Больше таких не делают, — подхватил я.

— Если только в Питере, —  прошептала милая женщина.

— Но там их даже пончиками не называют. А какими-то глупыми пышками.

В общем, и пончики тоже умерли.  Пересыпались сахарной пудрой, завлажнели в пакете, вылетели оттуда и  отправились искать пятый свет, чтоб  встретиться там с моей небесной лисой. Она их любит.

Загрузка...
Загрузка...