Дмитрий Воденников о любви.

Купил арбуз (так себе), пока ел его – вспомнил.

Когда был маленький и жили на даче, неродной дедушка Владимир Николаевич говорил за столом: «Вот что ты видишь на клеенке?»  Неродной дедушка был зануда. Так про него и бабушка говорила, но что поделать: дача, машина, у детей будет лето.

И лето у нас было.

На клеёнке были напечатаны яркие картинки, и мы смотрели на них (зачем обижать неродного дедушку? к тому же родных дедушек у нас не было): чашки с блюдцами, чайник, плюшки, крендельки, ломоть арбуза.

Арбуз, впрочем, был не только на клеенке, но и настоящий.

Когда нам его привозили и дело после обеда доходило до него, неродной дедушка на веранде начинал хорошо нам уже известное:

–  Вот арбуз. А вы знаете, как раньше – до революции – про арбуз говорили?

Мы знали.

Мы слышали эту историю уже несколько раз. Но дедушка был неродной, было его жалко.

–  Как?

– Красное – богачам, зеленое – бедным, косточки – нищим.

(Господи боже ты мой. Даже советским детям в это не верилось.)

Я хотел себе представить этих нищих, которые будут жевать скользкие косточки, но не мог: они же невкусные – и теперь, когда ем через сорок пять лет этот арбуз, тоже.  Но и забыть про неродного дедушку не могу: косточек очень много.

Мой неродной дедушка давно умер, унес в могилу свои сказки про нищий арбуз (на самом деле он был крутым химиком, ученым, но детская память сохранила только эти никому не нужные семечки), я тоже, судя по всему, недолго задержусь. Я распадаюсь на части: то колени заболят, то с кожей проблемы, то вот теперь – порвался сосуд в глазу. Господи, боже ты мой, Ты съел мою красную мякоть, обгладывал белую часть, потом съешь и мои косточки?

… Читаю вечером про то, как бежит человек через наводнение. Нева вышла из берегов – Ленинград (или тогда еще Петроград?) весь в воде. Это случилось в сентябре 1924.  Значит, уже переименовали.

«Проснулся поздно; ветки дико качались за окнами. Вышел в мокрый сад, мальчик из дома возбужденно рассказал, что в Фонтанке очень высокая вода».

Стреляют с крепости – предупреждают. Волны, волны. Водяная пыль обдает идущего.

Это пишет Пунин. У него только-только начался роман с Ахматовой. Он называет ее в дневниках «Ан.». То ли Аня, то ли Анна.

В редакции он сильно задерживается. Было уже четыре, когда всё закончилось. С крепости уже стали стрелять каждые три минуты. Когда Пунин уходит из редакции, опять появится какой-то мальчик, который крикнет ему: «Уходите скорее. Екатерининский канал вышел из берегов».

А на Казанской площади уже столпотворение. Из люков бьет густым фонтаном вода. Прохожие быстро идут, кто-то даже уже бежит.

И дальше какая-то Песнь Песней.

«Я решил не идти домой, но к Ан. Она живет сейчас в Прачечном доме, что на углу Невы и Фонтанки, против Летнего сада. И я тоже побежал, боясь, что не успею уже к Ан.; я подбегал к углу Инженерного замка и Садовой, когда (…) наконец — пошла вода; она качалась по булыжникам краев дороги, набухала торцами посередине мостовой, а вдали по всему Марсову полю разливалась широким серо-желтым озером; здесь ветер тоже далеко разносил водяную пыль и рвал деревья».

Это так сильно, так важно. Что вот через все эти непогоды, потоки и потопы бежит человек, у которого в голове только одно: «К Ан.». Ну не утонет же она там. Но он не может не бежать.

«…Было бессмысленно идти Марсовым полем, я повернул, надеясь попасть к Ан. Фонтанкой. В сущности, я уже понял, что к Ан. не попаду, и стало больно и горько не быть вместе с нею в такой день (в глазах стояли слезы)».

Он доберется до нее в конце концов. В десять часов вечера. «У них было все благополучно. Ан. очень возбужденная».

А потом сладкую арбузную мякоть любви съедят. И придет черед белых невкусных корок.

Сергей Васильевич Шервинский запомнит: они сидят с Анной Ахматовой за столом, Ахматова разливает чай, тут входит высокий черноволосый мужчина, в руках у него книга. Пунин поздоровается, сядет по другую сторону стола, погрузится в книгу и не скажет больше ни слова.

В этом была демонстрация: ни ее жизнь, ни гость не имеют больше к нему ни малейшего отношения. Потом даже выйдет не простившись.

Говорят, что Пунин был совершенно бесстрашный человек. Когда все уже давно молчали, он читал в 1946 году доклад «Импрессионизм и проблемы картины», где утверждал, что художник должен слушать только себя. В 35-м его уже арестовывали. (Только письмо Ахматовой к Сталину спасло Пунина.)

Но что-то было в Пунине, что разрешало ему сидеть за одним столом с гостем и как будто его не замечать, или, уже будучи один раз арестованным, не заметить, что во времена соцреализма говорить, что художник может слушать только себя, недопустимо.

26 августа 1949-го Пунина арестовали снова.

Десять лет, лагерь Абезь под Воркутой.

Когда-то Пунин – после ухода Ахматой – записал: «Я проснулся и установил, что Ан. нет. Она взяла все свои письма и телеграммы ко мне за все эти годы. (…) От боли хочется выворотить грудную клетку. Ан. победила в этом пятнадцатилетнем бою…»

Это он ее научил этой фразе: «Главное – не теряйте отчаяния».

Почему-то мне еще казалось, что есть какое-то воспоминание о словах, переданных Пуниным Ахматовой из лагеря, но я не могу найти в Сети подтверждения. Будем считать, что я перепутал.

А вот зато воспоминание про сердце задокументировано.  Когда уже можно стало говорить не шепотом, Ахматовой рассказали, что «у скончавшихся заключенных удаляли сердце — во избежание симуляции смерти и дальнейшего побега». Присутствующая там  одна женщина заплакала и хотела выйти. Анна Андреевна удержала ее за руку и сказала: «Это надо знать».

…Сыплются, сыплются косточки. Красная сладкая мякоть давно уже съедена. Да и белая полоска перед кожурой тоже.

На днях умер Марк Захаров. Я хожу по улицам с плеером: там у меня крутятся песенки. Года три назад, когда началась моя последняя – лучшая любовь – хотел закачать туда трек из «Юноны и Авось»: «Ты меня на рассвете разбудишь». Ну вот была у меня такая глупая идея. Хотел найти именно тот вариант с высоким каноном, когда вторым голосом за уже прозвучавшей строчкой «Ты меня никогда» выпевался повтор. Но всё было не то: другое пение, не те певцы.

И качнутся бессмысленной высью
Пара фраз, залетевших отсюда:
Я тебя никогда не увижу
Я тебя никогда не забуду

Вот именно тут этот канон и возникает. Да, грубо, да, душещипательно, да, стыдно даже в этом признаться.

А потом сознательно плюнул. Не хочу, чтоб эта песня у меня была. Она у меня точно закрепилась за тобой. Не хочу представлять, что это о тебе, когда певцы этот канон поют. Выбросил все варианты из плеера.

Косточек очень много. Не будем их есть. Мы же не нищие.

Думали: нищие мы, нету у нас ничего,
А как стали одно за другим терять,
Так, что сделался каждый день
Поминальным днем, –
Начали песни слагать
О великой щедрости Божьей
Да о нашем бывшем богатстве.

«… Но куда они дели его записку из лагеря? Я сама ее видела, Анна Андреевна мне показывала. На клочке какой-то оберточной бумаги. Он писал, что она была его главной любовью, помню хорошо фразу: «Мы с Вами одинаково думали обо всем»».

Такими и останемся.

Загрузка...
Загрузка...