Дмитрий Воденников об удаче.

Лев Толстой записал в дневнике в 1858 году, 19 сентября: «Решил, что надо любить и трудиться, и всё».
Прошел день – и 20 сентября в дневнике записано: «Устал. Не любил и не трудился». Честность Толстого подкупает, наивное самостроительство смешит.

А вот я хотел любить и сделать тебе ключ и сделал.

Это было уже три года назад. Просто однажды шел в сентябре по улице и подумал: «Хочу, чтоб у тебя был ключ». Зашел в мастерскую – и через пять минут мне его уже отдавали.

Ключ звякнул и недавно.

На днях дал задание своим студентам в одной из Школ литературного мастерства написать моностих. Ну, по типу брюсовского: «о закрой свои бледные ноги». Или как у Яна Сатуновского: «Главное иметь нахальство знать, что это стихи». Но с одним условием. Чтобы это был ключ. «Напишите мне одностишие про себя. Чтобы нам сразу всё стало про вас ясно».

— Вот представьте себе – огромная связка ключей. Которую раньше носили экономки (или в наших прежних реалиях ключницы). Там их очень много: есть и огромный, черный, от какого-то зловещего подвала, есть золотой от потайной  двери за грубо разрисованным холстом, есть от комода и буфета, есть от детской и гостевой комнаты, есть «очень важный» от сейфа и секретера с документами, а есть самый маленький, дешевый, гнущийся –  от почтового ящика. Скорей всего этот самый маленький ключик и есть ваш. Но смысл тут не в его размерах и важности. Смысл – именно в том, чтоб его найти. Твой ключ. (Автозамена в телефоне предлагает «твой Коля», ну пусть будет Коля. Твой Коля. Найдите мне вашего Колю.)

Результаты домашнего задания превзошли все ожидания.

Большинство строчек приходилось «вытягивать». Девушка пишет эротический моностих, а, когда просишь его расшифровать, выясняется, что она пишет об игре на пианино. «Я всегда хотела хорошо играть на пианино», говорит она. «Именно в момент игры я живу по-настоящему». А в изначальной строке – какие-то «прижми меня, пробеги по мне, люби меня».

Другая наоборот пишет что-то похожее на восточную космогонию. «Восемь тысяч звезд в одном твоем прикосновении». Выясняется после разговора, что это про секс. Причем очень конкретный, с цифрами, о количестве женских нервных окончаний.

Были среди прочих сразу очень удачные: «Я была уверена, что твое сердечко под моей фотографией красное, а не белое, как окно».

Было гениальное: «Аксолотль, ты мой братец-близнец».

Один парень написал: «Тут сошла бы и копия». Он нарушил условия задачи, написал, как будто эхо раздается (или та же самая копия множится):

Тут сошла бы и копия.

Тут сошла бы и копия.

Тут сошла бы и копия.

Тут сошла бы и копия.

Когда стали разбирать, выяснилось, что сама строчка чужая – и весь смысл в повторе (копировании) этой чужой строчки. И хотя задание было в некоторой степени не совсем выполнено (я просил одностишие), но это было великолепно.

… Кстати, перед началом семинара произошло не предугадываемое. Это уже был второй семинар, я пришел раньше всех, работали мы в небольшой комнате, и вдруг я заметил, что каждый приходящий опять садится на то место, на котором сидел в первый раз.

Каждый вошедший делал это непредумышленно. По наитию. Как будто он изначально выбрал самое правильное место в комнате и сесть иначе в этот раз значило себе изменить.

Я рассказал про это свое наблюдение, пока еще не все собрались, и с этого момента со студентами мы каждый раз внимательно смотрели, как заходит следующий опоздавший и, немного пометавшись, садится на свое прежнее место.

Одна из студенток школы сказала: «Все всегда садятся на свои места».

— Ну вот и первый моностих-ключ, — заметил я.

Когда же все наконец прибыли и я начал семинар именно с этого своего наблюдения, я попытался ее слова процитировать, но, подзабыв, немного исправил, оговорившись – видно, что-то не до конца мне в изначальном варианте нравилось: «Все всегда садятся на одни и те же места».

Ура. Вместо первоначального, слишком глубокомысленного «все всегда садятся на свои места» (мы всегда знаем свое место, знаем свою цену и прочее) получилось более похожее на правду, инертное, стесняющееся и зажатое: «Все всегда садятся на одни и те же места».

Но лучший моностих прочитала в конце семинара Анастасия Бугайчук: «Какое счастье, что всё это закончилось».

Все засмеялись (а Ваня заплакал, так надо было бы продолжить, вспоминая Толстого, с которого всё началось, но, конечно же, никто, увы, не заплакал), потому что это получилось случайно и от этого стало еще лучше. Как будто это относилось к семинару, но не только. А еще к жизни, любви, ко всему, что мы делали, но знали, что это рано или поздно закончится.

…Я часто в своих лекциях говорил студентам, что название первой книги определяет жизнь поэта. Не поэтическую жизнь, а вполне реальную. Поэтому думайте, как вы ее, вашу первую книгу, назовете. Вот, например, книга Полозковой – «Фотосинтез». Это сложный химический процесс преобразования, процесс питания солнцем, вниманием, обещание жизни и славы.

Или вот ахматовский первый сборник «Вечер». До которого и дожила.

Но больше всего меня интересовало мандельштамовское название «Камень». Понятно, что там лежало в основе, понятно, почему он так ее хотел назвать и назвал. Мандельштаму нужен был вещный образ, никаких этих символических туманностей: он думал, как будет строить свой дом, свой город, как будет смотреть снизу вверх на небо, тянуться к нему; загадывал, как из тяжести недоброй создаст еще когда-нибудь нечто прекрасное.

А получилось пророчество. Тяжелая судьба; меткое, но случайное попадание; стопудовая масса государства, раздавившая одного маленького дерганного человечка.

Говорил я об этом влиянии названия книги на жизнь поэта на свой страх и риск: в принципе, занимался литературной лысенковщиной.

Какого же было мое удивление, когда недавно по пути в Верхний Оскол (спал всего два часа), читал в ночном купе Фейсбук, пошёл по ссылке на какую-то статью о Мандельштаме и там увидел:

«Как и другие зэки, Мандельштам работал на транзитке на каменном карьере, таскал камни. Говорят, что однажды, присев на кучу камней, он произнес: «Моя первая книга называлась «Камень», а последняя тоже будет камнем»».

… Нам уже поздно что-то менять: мы уже свои первые книги назвали, свои оговорки сделали, свои моностихи написали, на свои места сели, а вам еще жить и жить. Назовите свою книгу «Счастья». Или «Вечная любовь». Или «Миллион долларов».  Или еще лучше «Пение на перроне».

(Когда пишешь слово «колонка» в телефон, автозамена предлагает «колокольчик». Колокольчиком и хочу закончить.)

Все мы читали недавно, как полицейский в Лос-Анжелесе сделал поющую на пустом перроне метро оперные арии бездомную женщину знаменитой. Выложил запись ее пения в инстаграм, и на женщину обрушилась слава. Для нее собрали 46 тысяч долларов, поселили в отеле, кто-то предложил ей работу, а кто-то пригласил ее спеть на открытии одного фестиваля.

Будем любить и трудиться. Будем петь на пустом перроне. Назовем свою книгу «Удача».

И ни о чем никогда не пожалеем.

Главное за малым. Осталось найти этот правильный перрон. И неленивого доброго полицейского.

Загрузка...
Загрузка...