Дмитрий Воденников о соблазнах зрения, глупости сердца и суете.

Давно отследил закономерность: один день чувствую победительность, вижу, как все свершается по-моему, знаки однозначно говорят, что так будет всегда; второй день — спад: тревога, всплывают обиды, раны кровоточат алым цветком, жизнь тошна и опасна.

Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца.

Месяца два назад говорил с Еленой Пастернак. Она сперва передала мне привет от Авдотьи Смирновой, которая ушла из фейсбука, а потом  добавила: «Я тоже ушла».

— Почему? – спросил я.

— Вы не можете представить себе, как теперь хорошо и легко жить. Чисто.

… Иду тут по первому дню только вроде начавшейся весны (до этого в Москве – затянувшийся, надоевший Новый год) и вдруг увидел на серой в трещинах стене значительно выше человеческого роста (даже выше человека с протянутой вверх рукой) надпись жирным зеленым фломастером: «Я живу».

А мы  не живем. Мы всё своим языком по виртуальным площадям метем. Вообще, какой страшный и неприятный орган. «Язык». Липкий, мокрый.  Если на секунду подумать – самому неприятно становится: вот он лежит во рту, шевелится; полувнутренний, полувнешний; брат кишок и селезенки; жилец двух миров. Неудивительно, что усекновением его пытали. И у висельника он вываливается. Кстати, когда возникла пытка языком?

Я помню, как в детстве  это поражало у Пушкина. «И вырвал грешный мой язык». Чем вырвал серафим у влачившегося в пустыне грешный его язык? Рукой? Ртом? Чем он приник к устам? Руками не мог, к устам рукой не приникают. Значит, все-таки ртом. Своими же собственными зубами. А до этого поцеловал его прямо в губы, влажно.  (Что нам дают читать в школьной программе?)

А  если не зубами и «приник» тут в значении «припал», «пронзил»», то все равно: как вырывал? Руками?  Он же скользкий. Щипцами? Откуда они в пустыне?

Я пытался найти в Сети сведения, когда и где изначально эта наказание (или самонаказание) возникло, но всё потонуло в средневековье. Средневековье, освященное христианством, взяло на вооружение зубчатые щипцы и ножи. До этого периода  сведения ищутся плохо, хотя, кажется, это наказание было должно широко применяться всегда: предатели, обманщики  либо просто слишком много знающие и, увы,  на свою беду непредусмотрительно неграмотные люди. Плюс еще политические поверженные противники. В общем, обычная  в последнем случае человеческая мерзость: победителю мало только одной победы, ему нужно, чтоб человек мычал.

Русь не отставала. У того же Пушкина в «Капитанской дочке»: «… Два инвалида стали башкирца раздевать. Лицо несчастного изобразило беспокойство. Он оглядывался на все стороны, как зверок, пойманный детьми. Когда ж один из инвалидов взял его руки и, положив их себе около шеи, поднял старика на свои плечи, а Юлай взял плеть и замахнулся, тогда башкирец застонал слабым, умоляющим голосом и, кивая головою, открыл рот, в котором вместо языка шевелился короткий обрубок».

Но хуже не то, что ты говоришь в тех же сетях (этим еще не обрубленным языком), хуже, что даже самые лучшие здесь превращаются в палачей или кровожадных зевак. Человеку вообще свойственно в палача и зеваку превращаться.

Августин Аврелий  в своей «Исповеди» рассказал, как молодой христианин, живший в Риме и изучавший право, всё время избегал гладиаторских боев, но однажды уступил настоянием друзей.

«Если вы тащите мое тело в это место и там его усадите, — сказал добронравный юноша, — то неужели вы можете заставить меня впиться душой и глазами в это зрелище? Я буду присутствовать,  отсутствуя, и таким образом одержу победу и над ним, и над вами».

Но нет. Услышав громкий крик зрителей, прокатившийся по трибунам, он открыл глаза и тогда «душа его была поражена раной более тяжкой, чем тело гладиатора, на которого он захотел посмотреть; он упал несчастливее, чем тот, чье падение вызвало крик». «Как только увидел он эту кровь, он упился свирепостью; он не отвернулся, а глядел, не отводя глаз; он неистовствовал, не замечая того; наслаждался преступной борьбой, пьянел кровавым восторгом… Чего больше? Он смотрел, кричал, горел и унес с собой безумное желание, гнавшее его обратно».

То есть утащить душу тоже все-таки можно. Юный христианин ошибся: победы он не одержал. Так что надо, надо уходить из любых сетей,  с любых гладиаторских ристалищ, уходить, пока не наступил завтрашний день, когда ты опять почувствуешь ненужную победительность. Надо перестать смотреть на мертвецов. Вырвать себе сетевой язык.

Потом выйти на весеннюю улицу, оглядеться по сторонам, чтоб никого не было, дотянуться выше своего человеческого роста (даже выше вытянутой руки —  не знаю как, даже не спрашивайте) и написать: «Я живу».

Загрузка...
Загрузка...