Дмитрий Воденников о двух несоединимых судьбах, самолете Багрицкого и падениях.

Сперва сухая новость.

В частный сад в Лондоне с неба упало тело неизвестного мужчины.

«На данный момент полиция считает, что мужчина был безбилетником и вывалился из отсека шасси», — так указали в полиции. Самолет, откуда выпало тело, тоже определили. Он летел из столицы Кении Найроби в аэропорт Хитроу. В отсеке шасси обнаружили сумку, воду и продукты. Как туда незамечено пробрался человек, непонятно.

Наверное, это было странное и страшное зрелище. Одна из местных жительниц рассказывала: ««Мой муж вернулся [с улицы], и я спросила его, что происходит, и он сказал: „Разве ты не видела этого человека, который упал с неба?“ Я не поняла, о чем он говорит, и пошла посмотреть, а там посреди лужайки лежало тело человека».

Тело мужчины было одето в джинсы и синюю футболку.

И еще одна  – почти ненужная деталь, но какая-то болезненная  – рейс из столицы Кении в Хитроу длится практически девять часов. То есть человек почти долетел, и то ли замерз там, и выпал уже мертвым, то ли заснул – и выскользнул еще живым.

Кажется, какая тут связь с сыном Багрицкого? Особенно, если сын Багрицкого погиб  26 февраля 1942 года в деревушке Дубовик Ленинградской области при выполнении боевого задания. Почти никакой.

Но вот я, зацепившись за цитату из Александра Гладкова, почему-то понимаю, что эти две истории в одну свяжутся.

«29 июня [1974]. Перечитывал книжку «Дневники, письма, стихи» Всеволода Багрицкого. Я хорошо знал Севу. Он был совсем не такой, как о нем писали в разных поминальных статейках. Он был страннее. Книжка больше похожа на него, но тоже не очень. Он рано остался один и привык жить иждивенцем и попрошайкой. (…) Он панически боялся, что умрет с голоду. (…) После ареста матери ему жилось легко: его кормили Олеша и другие приятели отца, и избаловали. (…) В нем было много отцовского: все кроме профессионализма. (…) По-своему он тоже был жертвой драмы 37-го года (арест матери, мужа тетки поэта В. Нарбута, самоубийство двоюродного брата) и вся атмосфера Москвы конца тридцатых годов). Готовый персонаж исторического романа. Несчастливый эгоист или несостоявшийся романтик».

Люди моего поколения имя отца, Эдуарда Багрицкого, знали хорошо: мы же учили наизусть его «Смерть пионерки» в школе. А вот про его заблудившегося в небесных и земных потоках сына не знали ничего.

Как уже понятно из записи Гладкова, мать Всеволода Багрицкого была арестована. Произошло это 4 августа 1937 года. Было Всеволоду тогда пятнадцать лет. Спустя месяц его двоюродный брат, пасынок писателя Юрия Олеши, выбросился из окна квартиры на Тверской.

«Арест матери я принял как должное, – так он записал в дневнике. – В то время ночное исчезновение какого-нибудь человека не вызывало удивления. Люди ко всему привыкают – холоду, голоду, безденежью, смерти. Так привыкли и к арестам. Всё казалось закономерным. Маму увезли под утро. Встретился я с ней через два года посреди выжженной солнцем казахстанской степи. Об этом я напишу когда-нибудь.

Игорь, мой двоюродный брат, умер неожиданно. Еще за два дня до смерти я с ним разговаривал. Правда, не помню, о чем, но, кажется, о чем-то очень веселом. Ничего особенного в его поведении ни тогда, ни сейчас не видел и не вижу. Хотя принято говорить, что перед смертью Игорь “здорово изменился”. Смерть его была так неожиданна, как бывает неожиданным стук в дверь поздней ночью.

Сначала она не произвела на меня никакого впечатления. Меня интересовали только подробности самоубийства. Последние шаги, последние слова, последний взмах руки. Мне неудобно было спрашивать об этом у очевидцев – Юры и Оли. Но, каюсь, эти слова искренни».

Еще Всеволод Багрицкий украл стихотворение Мандельштама. Опять, кажется, зачем? Мандельштам к тому времени был арестован, черт знает, что он там закодировал в своем якобы невинном стишке про щегла. Но стихотворение это Всеволод Багрицкий все-таки украл.

Мой щегол, я голову закину,
Поглядим на мир вдвоем.
Зимний день, колючий, как мякина,
Так ли жестк в зрачке твоем?
Хвостик лодкой, перья черно-желты,
Ниже клюва в краску влит,
Сознаешь ли, до чего щегол ты,
До чего ты щегловит?
Что за воздух у него в надлобье —
Черн и красен, желт и бел!
В обе стороны он в оба смотрит — в обе! —
Не посмотрит — улетел!

Еще одна ненужная, как и там вверху, болезненная деталь: Всеволод Багрицкий этот текст не только украл, но еще и переписал. (Интересно как?)

Разоблачил плагиат Корней Чуковский. Но и потом это стихотворение Мандельштама всплывало уже в 60-е и в 70-е под авторством Багрицкого.

И все равно  почему-то младшего Багрицкого очень и очень жаль.

«Мне скоро восемнадцать лет, – так он пишет перед самой войной, – но я уже видел столько горя, столько грусти, столько человеческих страданий, что мне иногда хочется сказать людям, да и самому себе: зачем мы живем, друзья? (…) Тоска. Тоска. Мне по-настоящему сейчас тяжело. Тяжело от одиночества, хотя я уже постепенно привыкаю к нему».

Где-то я прочитал, что  Сева Багрицкий плавал на пароходе в Елабугу, разыскивая могилу Цветаевой. Не знаю, верить в это, нет: какая могила, какая Елабуга. С другой стороны, он действительно был эвакуирован в октябре 1941 года в Чистополь,  так как был снят с воинского учета из-за сильной близорукости. Цветаева повесилась 31 августа 1941, так что по датам, по крайней мере, всё сходится.

В январе 1942 года после собственных настойчивых просьб (и как это не вяжется с постоянным упоминанием вспоминающих о его безвольности)  получает назначение в газету «Отвага» 2-й Ударной армии Волховского фронта. А уже в феврале при выполнении боевого задания погибает в деревушке Дубовик в Ленинградской области.

Тот же Гладков пишет: ««Убит Севка Багрицкий. Я был знаком с ним недолго, но обстоятельства сделали наше знакомство более коротким. Началось с того, что Севка постоянно попадался нам с Тоней в поворотный период нашего романа, везде, во всех ресторанах, куда мы ходили… <…> 16,17,18 октября студийцы получили сообщение уходить пешком из Москвы. В этот момент безвольный, растерянный Севка по очереди соглашался с любым, кто имел какое-нибудь твердое мнение… Севка записал меня в писательской эшелон в клубе ССП… Памятное путешествие в одном купе… Севка устраивается в багажнике… Его общество и паразитическое существование».

И вот тут щелкает. (Украденный щегол щелкает.)

И я понимаю, почему были должны соединиться эти две несоединимые линии: человек, выпавший из отсека шасси,  и Всеволод Багрицкий.

«Севка устраивается в багажнике».

Господи, как же его жалко.

Господи, как нас всех, когда-либо тут упавших с неба, жалко.

Загрузка...
Загрузка...