Дмитрий Воденников о тлене и трепете.

Недавно я потерял очередную шапку.

Зашел на днях на Басманной в кофейню, испил кофею, а когда уже на улице хватился шапки, было поздно – ее и след простыл. Нигде: ни в сумке, ни под столиком в кафе, куда я вернулся, ни по дороге – нигде ее не было.

Зато нашел более ценное. Оказывается, на Старой Басманной стоит дом, где жил когда-то Кетчер. Николай Христофорович. Друг Герцена.

Именно тут, ходя каждый день по пустынным улицам между Сокольниками и Басманной (мне нравится это герценовское «по пустынным»: тогда они были пустынны – господи, кто бы мог сейчас это предположить), стал Николай Христофорович встречать бедную, почти нищую девушку. Она, грустная и усталая, возвращалась в те же часы, когда и Кетчер совершал свои прогулки, из какой-то рабочей мастерской. Девушка была некрасива и запугана. Круглая сирота, она ради Христа была принята в один из раскольничьих скитов, где и выросла, чтоб потом выйти оттуда на работу, «без защиты, без опоры, одна на свете». И идти потом по Басманной в какой-то нищий дом, где снимала жилье.

Кетчер в виду общей пустынности района стал иногда с ней здороваться, разговаривать: она дичилась сперва (была очень уж застенчива), но потом привыкла не бояться.Барин расспрашивал ее о ее детстве, о тяжкой жизни – он и сам был одинок. Так два сердца (теперь уже не понять: зимой ли, продувавшей все подолы и варежки, или милостивым летом начались эти случайные встречи, когда господин стал разговаривать с простолюдинкой на дальних московских улицах рядом с Немецкой слободой) нашли друг друга и обрадовались случившемуся.

«Бедный, невзрачный цветок сам собою падал на его грудь, – так написал Герцен в присущем ему «медленном», «осторожном» стиле, —  и он принял его, не очень думая о последствиях и, вероятно, не приписывая этому случаю особенной важности».

В общем, зря цветок ему поверил.

Ох, девушки, девушки, не заговаривайте на пустынных улицах с благородными незнакомцами. Ни вам, ни им потом не будет от этого счастья. Даже так: щастья не будет.

«Сирота безумно отдалась Кетчеру. Недаром воспиталась она в раскольническом скиту – она из него вынесла способность изуверства, идолопоклонства, способность упорного, сосредоточенного фанатизма и безграничной преданности. Все, что она любила и чтила, чего боялась, чему повиновалась – Христос и богоматерь, святые угодники и чудотворные иконы – все это теперь было в Кетчере, в человеке, который первый пожалел, первый приласкал ее. И все это было вполовину скрыто, погребено… не смело обнаружиться».

Обычная история, она и началась обычно – и продолжилась. После того, как у Серафимы   родился ребенок, а потом умер, связь их с Кетчером прервалась. Кетчер стал сперва холодней к ней, видался все реже и реже, потом и вовсе бросил. Что же осталось у бедной девушки? Одно: кинуться в Москва-реку. Но она не посмела.

Она стала каждый вечер, окончив дневную работу, «едва прикрытая скудным платьем» (это как?), выходить на дорогу, ведущую к Басманной и, не смотря ни на дождь, ни на холод, ждала несколько часов, чтобы встретить его, проводив глазами, а потом, вернувшись в свою хибару, плакать, плакать целую ночь. Нет, она не навязывалась: чаще всего в таких своих поджиданиях на улице она, как увидит Кетчера, сразу пряталась, но иногда – бывало – кланялась ему и заговаривала. Если барин ей ласково отвечал, то Серафима была счастлива до последней степени и радостно бежала домой. В таких прятках и поклонах прошло года два.

А потом Кетчер, Николай Христофорович, уехал в неотвратимый Петербург.

И это уже было выше ее сил.

Несчастная Серафима взяла самую трудную работу, стала копить копейки, трудилась денно и нощно несколько месяцев, апотом исчезла однажды из Москвы и добралась-таки не на поезде Сапсане, а куда более трудным путем до города Петербурга.

«Там, усталая, голодная, исхудалая, она явилась к Кетчеру, умоляя его, чтоб он не оттолкнул ее, чтоб он ее простил, что дальше ей ничего не нужно: она найдет себе угол, найдет черную работу, будет жить на хлебе и воде – лишь бы остаться в том городе, где он, и иногда видеть его. Тогда только Кетчер вполне понял, что за сердце билось в ее груди. Он был подавлен, потрясен. Жалость, раскаяние, сознание, что он так любим, изменили роли: теперь она останется здесь у него, это будет ее дом, он будет ее мужем, другом, покровителем. Ее мечтания сбылись: забыты холодные осенние ночи, забыт страшный путь и слезы ревности, и горькие рыданья; она с ним и уже, наверное, не расстанется больше. До приезда Кетчера в Москву никто не знал всей этой истории; (…) теперь скрыть ее было невозможно и не нужно: мы (…)  и весь наш круг приняли с распростертыми объятиями этого дичка, сделавшего геройский подвиг».

К сожалению, счастливой истории дружбы геройского дичка с интеллектуальным кругом Герцена из этого всего не вышло: разница в мировосприятии была слишком большой. Обычная история. Помните, как в советском фильме «Покровские ворота»? Когда рафинированный приятель Маргариты Павловны говорит про Савву Игнатьевича: «А в нем есть начиночка!» Начиночка, может, в Серафиме и была, но своя, для себе, не для них.

Сперва пугливая, как собачка, она постепенно освоилась в кругу дворян-революционеров и говорила–видимо, нараспев: «Уж я такая несчастная… где мне меняться да переделываться? Видно, уж такая глупая и бесталанная и в могилку сойду». В этой «могилке» уже есть всё.

«Она окончательно испортила жизнь Кетчера, как ребенок портит кистью хорошую гравюру, воображая, что он ее раскрашивает», — подводит грустный итог Герцен.

Да и с Кетчером дружба потом у всех разладилась. «Кетчер остался верен реакции, он стал тем же громовым голосом, с тем же откровенным негодованием и, вероятно, с тою же искренностью кричать против нас, как кричал против Николая, Дубельта, Булгарина».

Я ничего не могу найти про дальнейшую судьбу Кетчера и его жены-путешественницы. Наверное, со временем всё стало совсем удушающим. Хотя, с другой стороны, что мы можем знать о чужой жизни? Может, это им, Герцену и всем остальным, так только казалось. И, вероятно, всё было наоборот? Может быть, это был самый удачный в всемирной истории брака мезальянс. Но что-то мне подсказывает, что все-таки нет.

Как жалко.

Еще жаль, что Герцен в той главе о личной жизни Кетчера с его Серафимой ни разу не вспомнил о Галатее и Пигмалионе. А ведь это совершенно та же самая история. Только со счастливым концом. Скорей у Герцена получился пигмалионовский сюжет, который потом Булгаков развернет совсем в другую сторону, написав свое «Собачье сердце».Мезальянс ведь, даже не в любовной плоскости, всё равно мезальянс.

А жаль, всё равно жаль. Что не появится в нашей пустыне Серафима, которая не руки-ноги тебе оторвет и сердце трепетное вынет, а книжки с тобой будет читать и коммуну строить.

…Кстати, шапку я так и не нашел.

Наверное, она убежала, уползла, помогая себе помпоном. Нашла себе нового хозяина – по чину, ровню. Где-то на Басманной. Поди, сегодня счастлива: сидит на чье-нибудь голове, не слезая. А с моей – сползала всегда.

Загрузка...
Загрузка...