В 2014 году Андрис Лиепа стал художественным руководителем «Кремлевского балета». В преддверии открытия 25-го сезона артист рассказал, как «Русские сезоны» стали для него миссией, в чем причины закулисных интриг, почему балет невозможен без «больших денег» и чем дорог ему четвертый ярус любого концертного зала.

P_LiepaMAIN

В рамках III Международного фестиваля в Кремле будет представлен новый спектакль «Волшебная флейта». Расскажите поподробнее об этой премьере.

Я получил приглашение на эту должность в мае, когда этот фестиваль уже был сложен. Его в этом году организовывает Андрей Борисович Петров (основатель и бывший художественный руководитель, а ныне президент театра «Кремлевский балет». – Прим. ред.). Я как художественный руководитель и главный балетмейстер с ним вместе еще раз обсудил исполнителей и репертуар. Фестиваль стартует с премьеры «Волшебной флейты». Это постановка Андрея Борисовича. Я нахожу ее очень интересной.

Кремлевский дворец для вас особенное место?

Очень важное место для меня. Так случилось, что я на этой сцене нахожусь с 1971 года. Мне было девять лет, когда я впервые выступил в Кремлевском дворце в балете «Школьный двор». Здесь часто танцевал отец.

Да и труппа для вас знакома…

Я работаю с труппой уже семь лет. У нас с Андреем Борисовичем отличный творческий тандем, но сейчас уже в другой конфигурации. Андрей Борисович 20 лет стоял у руля, сохранил эту труппу, наполнил ее своими постановками. Мы сотрудничали еще со времен работы в Большом театре, только в разных ипостасях. Он уже был хореографом и заведующим труппой, а я был танцовщиком. У нас всегда были очень человеческие отношения, что на сегодняшний день большая редкость. 

Известно, что вы оставили состав труппы неизменным…

Я абсолютно всем дал возможность работать и сказал, что полгода-год не буду делать никаких изменений в составе, если все будут работать нормально – все останутся. Если люди не сходятся идеологически и творчески, то они либо сами уходят, ну либо в каких-то экстренных ситуациях приходится говорить, что не получится работать. Когда-то я пришел к Барышникову и сказал, что хочу работать в его труппе. Он спросил: «Как вы хотите работать?» Я ответил: «Этот год ваш, я буду работать, как вы скажете, и танцевать, что вы захотите, а через год посмотрим. И если мы сработаемся – хорошо, нет – так нет». То есть демократия в творческих коллективах губительна. Как говорил Товстоногов – это «добровольная диктатура». Если ты работаешь, ты согласен на диктатуру творческого деятеля.

Как возникла страсть к реконструкциям дягилевских спектаклей?

Это не страсть, это состояние души, когда ты знаешь, что должен этим заниматься. Был такой русский просветитель Николай Японский, который приехал в Японию, чтобы проповедовать православие. Там не было ни одного храма, там были синтоисты. Первый синтоист, который хотел его убить, пришел к нему домой. На что Николай Касаткин сказал: «Ты меня все равно убьешь, давай сядем, поговорим». В общем, они договорились до того, что синтоист крестился и был первым его сподвижником. А к концу его жизни в Японии было открыто пятьдесят три прихода, переведено на японский язык Евангелие и все богослужебные книги. Для чего он делал это, понять невозможно. Он мог бы служить спокойно в Санкт-Петербурге, мог поехать в Ростов-на-Дону или работать в любом из русских приходов. Я думаю, что это была его миссия, которую подсказал его внутренний голос. У меня тоже есть миссия. Я считаю, что восстановление этих спектаклей возвращает нас к золотому веку нашего балета. Я хочу, чтобы ребенок, который приходит в шестилетнем возрасте на «Петрушку», «Жар-птицу», «Шахерезаду», знакомился с великими художниками в образе сказок. Любовь к русской культуре прививается с детства. Во время спектакля ребенок уже закладывает в себя музыку Стравинского, декорации Головина. После революции эти спектакли остались на Западе, они благополучно считаются французскими, американскими и английскими. Но они наши.

Вас можно сравнить с Дягилевым?

Я никогда не влезаю в его шкуру. Он делал все революционное, новое, старался уйти от рутины, от старого. Я реставрирую то, что было сделано тогда. Я пока делаю маленькие шажки, чтобы сделать какие-то новые спектакли на тему «Русских сезонов». Он для меня человек, который, так же как и Николай Касаткин, просветитель. Он Европе показал, что такое русское искусство, он сделал то же самое для русского искусства, что сделал Петр Первый для русской политики. Ничуть не меньше. Поэтому русская культура всегда стоит особняком по сравнению со всеми европейскими культурами. Точно так же я понимаю, что Дягилев не является моим кумиром, он сложный человек, достаточно амбициозный. Он очень много сделал вещей, которые, наверное, я бы не стал делать в своей жизни.

P_Liepa 4b

Сегодня российский бизнес охотно идет на спонсорство?

Бизнес в основном идет на спонсорство, когда у него есть излишки. Когда есть деньги, которые он может инвестировать. Для компаний спонсирование балета – это реклама, дополнительные какие-то имиджевые составляющие. Также все зависит от руководства компании. Как-то я говорил с Михаилом Прохоровым. Он сказал, что не любит балет. Это его принципиальная позиция. Он помогает спорту, поддерживает Масленицу на Трафальгарской площади в Лондоне. Но я же не могу его заставить спонсировать то, что он не любит. Зато европейский и американский бизнес относится к балету очень положительно, потому что это очень серьезное имиджевое искусство, которое может собрать такую аудиторию, которую не соберет даже спорт. К тому же в Америке очень хорошая система налогообложения. Если компания выделяет средства на благотворительные проекты, связанные с искусством и медициной, они платят меньше налогов. У нас этот закон так и не был принят, все боятся, что возникнут какие-то теневые схемы. А в США этот закон работает. Крупные компании сами ищут проекты, которые соответствовали бы их уровню, статусу.

Как менеджер скажите, балетная труппа – это прибыльный или убыточный бизнес?

Он всегда будет дотационным. И опера, и балет всегда – и в царское время, и в советское – существовали благодаря финансовой поддержки извне. Сейчас, если отказать Большому театру в грантах, он вряд ли выживет благодаря билетам. Потому что создание новых спектаклей требует больших затрат. Сейчас можно повышать цену до двадцати пяти тысяч за билет, что на самом деле тоже какой-то перебор. Но этого мало.

Закулисная балетная жизнь полна интриг, зависти. Однако у вас очень много друзей среди коллег по цеху. Как вам это удается?

Я сам артист и люблю артистов. Я не люблю халтурщиков, врунов, интриганов. Я родился в балетной семье, поэтому все интриги, которые в жизни были, прошли через меня. Сначала – когда отец работал в Большом театре, потом – когда я учился в школе, затем – когда я работал. И везде есть свои интриги. Если мне начать интриговать, то я это сделаю получше, чем кто бы то ни было. Просто я их не люблю. Я считаю, что в театре без каких-то внутренних разборок невозможно, но они должны быть адекватные. Все равно каждый хочет танцевать первый спектакль. Как-то наша ведущая балерина отказалась ехать в Лондон. Я спросил, почему она внезапно отказалась, ведь везде уже были афиши с ее именем. Она мне так и не объяснила, а я больше не брал ее на гастроли. Потом выяснилось, что она в это время планировала выступить с антрепризой в Лондоне. В итоге у нее ничего не вышло. А в следующем сезоне она разорвала себе связку. Вот такая необъяснимая вещь. В нашей профессии нельзя быть интриганом, чтобы все тебе сходило с рук. Потом профессия начинает мстить.

Кстати, кому из молодых исполнителей вы симпатизируете?

Мне очень нравится, что делает Диана Вишнева. Я радуюсь успехам Ксандера Париша. Из совсем молодых я бы отметил Ксению Жиганшину, выпускницу Мариинского театра.

То есть будущее у нас есть?

Вы знаете, это необъяснимая вещь, очень много артистов уезжает.

Почему? За границей проще пробиться, престижнее работать, больше платят?

Нет, это не обязательно. Там ничего проще не бывает. Когда вы в гости приезжаете на один спектакль, вас все носят на руках и говорят: «Как здорово!» А когда ты садишься туда на полный пансион, когда у тебя нет ни квартиры, ни одной вещи. Например, в Нью-Йорк я приехал, снял квартиру, в которой не было ничего. Я должен был купить все, начиная от телевизора, кончая ложками, вилками, феном и всем. То есть все нужно купить, на это надо заработать своим трудом. Там зарплаты очень небольшие, а когда ты понимаешь, что тебе нужно столько-то заплатить за проживание, за еду, за пенсионные отчисления и налоги, в итоге у тебя остается очень небольшая сумма.

Сейчас в балете часто можно встретить новаторство, современную музыку, стили танца, спецэффекты. Как вы относитесь к таким новшествам? Балет должен как-то развиваться в ногу со временем или это все-таки классика?

Все виды искусства хороши, кроме скучных. То есть я считаю, что можно все придумывать, какую-то историю делать по-новому, добавлять новые технические штуки. Это вопрос вкуса.

А вы готовы к экспериментам?

У меня все проекты – эксперименты. Так как я за все отвечаю, это все равно мой спектакль, мое детище.

Помимо гастролей «Русских сезонов» в декабре пройдут традиционные спектакли вашего благотворительного фонда. Как вы все успеваете?

Ну знаете, я всегда работы не чурался. Я трудоголик. Для меня чем больше работы, тем лучше. Как только появляется два-три дня, я просто не знаю, куда себя деть. Как-то раз мы с супругой и дочкой поехали на две недели в Египет. Это было невыносимо. Мы сходили на два шоу, съездили на какой-то базар, а потом я всех уговорил, и мы поехали в монастырь Великомученицы Екатерины. А все остальное время приходилось проводить на пляже, я просто с ума сходил от скуки и безделья.

Вы занимаетесь у станка?

Обязательно занимаюсь дома, делаю свой станок, гимнастику. Иногда если не успеваю с утра из-за какой-нибудь встречи, то вечером наверстываю упущенное.

У вашего отца была такая книга «Я хочу танцевать сто лет». А у вас есть ностальгия по сцене как у исполнителя?

Вы знаете, я недавно читал очень интересный материал про нашего тяжелоатлета Власова. Так вот у него еще в течение четырех-шести лет после завершения карьеры было желание выйти на помост. Я понимаю, что моя карьера танцовщика состоялась, несмотря на то что я достаточно рано ушел со сцены из-за травмы. Но я ни секунды не жалею, что я начал заниматься тем, чем я занимаюсь. Моя любовь к режиссуре из детства. Я очень любил играть в солдатики, особенно в войну 1812 года. Я восстанавливал в своей игре события сражений, расставлял полки, знал, кто и когда должен вступить в бой. Сегодня мне нравится руководить всей цепочкой постановочного процесса.

Каково было расти в семье, где практически все занимаются балетом?

Мне все время говорят: «Как тебе фамилия Лиепа, не давила?» У меня по-другому не было, поэтому я не знаю. Я просто знал, что я должен доказывать не только, что я Андрис Лиепа, я еще должен доказывать, что я сын Мариса, я должен делать еще лучше, чтобы не говорили, что папа-то хороший был, а сын непонятно что. То есть я старался все это сделать на 200 %.

Скажите, а если бы у вас сейчас была возможность пообщаться с отцом, хотя бы час, о чем бы вы ему рассказали?

Интересная история – мы как-то с ним репетировали в Большом театре на четвертом ярусе. Вышли, говорит: «Я всегда буду отсюда на вас смотреть». Когда я делаю спектакли, я понимаю, что он на четвертом ярусе. Он как бы все оттуда видит, все знает, направляет меня. Я приехал к своему духовнику, когда получил звание народного артиста России. Говорю: «Вот, батюшка, меня наградили», а у него так слеза потекла, он сказал: «Папа порадуется». Мы его память чтим, всегда отмечаем его юбилеи. Многие люди вспоминают его с большой любовью. И это все так естественно. Человек жив в его детях. Дети продолжают то, что делал отец.

P_MaisLiepa

Многие артисты и спортсмены, добившись успеха и славы, открывают свой бизнес. У вас не было желания стать предпринимателем?

За этим всем нужно следить. К примеру, если ты будешь каждый день в ресторане, все будет нормально. А если нет, бизнес постепенно развалится.

У вас есть какие- то долгосрочные творческие планы?

Как оно будет дальше, я не загадываю. Я никогда не планирую больше, чем на определенное количество гастролей. Я не планирую на десять лет вперед. Если что-то нужно, прошу «Господи, помоги!», чтобы это состоялось.

У вас не было желания пойти в политику?

Если нужно биться за права, например за закон о меценатстве, я готов. Потому что если бы такой закон был принят, для моих проектов нашлось бы сразу пять или шесть крупных спонсоров. А так в политику я бы не пошел.

Кстати о политике, как вы относитесь к вводу санкций в отношении ряда зарубежных экспортеров продуктов питания?

С одной стороны, санкции – это ужасно, а с другой стороны, я надеюсь, что наше сельское хозяйство начнет восстанавливаться. Я просто как человек, который живет в этой стране, езжу много по городам и понимаю, что в каждом магазине лежат тонны иностранных продуктов, которые нам совершенно не нужны. Я приезжаю в Минск и вижу, что они едят свою капусту, картошку, мясо, молоко. Там очень дорогая кока-кола, потому что у них нет завода этой компании. Хочешь – заплати подороже и пей кока-колу, а хочешь – купи нормальный лимонад, который разливают на Минском заводе. Я, как патриот, вижу очень много положительного из того, что происходит. Так же как и в балете, должны сгенерировать внутренние какие-то ресурсы. Это когда таблетки не помогают, организм начинает выискивать какие-то собственные запасы, которые могут тебя вылечить. Можно акупунктуру делать, гимнастику и что-то еще. И выйти из этой болезни не благодаря антибиотикам, а благодаря каким-то внутренним силам. Я оптимист, поэтому в этой ситуации верю, что может быть и не без сложностей, но в нашей стране все будет позитивно.

P_Liepa2

Загрузка...
Загрузка...