Рустам Комачков — признан одним из самых одаренных виолончелистов своего поколения. Лауреат международных конкурсов, регулярно выступающий сольно и в ансамблях на престижных музыкальных фестивалях и лучших концертных залах как в России, так и зарубежом. Рустам — музыкант в третьем поколении. Его дед Курбан Мустафаевич — пианист, контрабасист и аранжировщик. Отец Рифат КурбановичКомачков — контрабасист, народный артист России, большая часть творческой жизни которого была связана с Государственным академическим симфоническим оркестром им. Е. Светланова.Мать — Элина ДжемильевнаСейдаметова, музыковед.

В каком возрасте Вы поняли, что свяжете свою жизнь с виолончелью?

— С раннего детства я постоянно слышал, как занимается отец. Он великолепно играл на контрабасе такие виолончельные произведения как концерты Сен-Санса, Дворжака, Шостаковича, «Вариации на тему рококо» Чайковского и сюиты Баха. Так что эти произведения я всегда мечтал сыграть сам.  Отец постоянно брал меня на выступленияГосоркестра, когда с ними играл Мстислав Ростропович. Был забавный случай: когда мне было 4 года, родители привели меня на концерт Ростроповичав Большой зал Консерватории. Он играл «Вариации на тему рококо» Чайковского, и в самом тихом месте я громко спросил: «Почему он так тихо играет?» (Смеётся)На меня произвело сильнейшее впечатление исполнение отцом, Олегом Каганом и Наталией Гутман октета Шуберта на «Декабрьских вечерах» в музее А.С. Пушкина.

 Вы играете с сыном Наталии Гутман, Святославом Морозом, в составе «Гутман Трио». Расскажите, пожалуйста, об этом.

— Три года назад на авторском вечере Александра Чайковского, где я играл его сюиту, я познакомился со Святославом Морозом, который предложил мне вместе с ним и пианистом Дмитрием Винником сыграть трио Рахманинова и Шостаковича. Концерт прошёл удачно, и после Святослав предложил мне сыграть с ним двойной концерт Александра Чайковского на Фестивале памяти Олега Кагана в Большом зале Московской Консерватории.

Наталия Гутман присутствовала на концерте?

— Не только была на концерте, но и давала бесценные советы на репетициях.

А лично Вам Наталия Григорьевна даёт какие-нибудь советы?

— Да. В частности, касательно Симфонии-концерта С. С. Прокофьева, который я несколько раз исполнял ей. Мне кажется, её трактовка самая лучшая. Получать советы от такого мастера, да и вообще общаться с такими людьми, как она — большое счастье, это самая настоящая русская виолончельная школа!

— Какие советы она обычно Вам даёт?

— В принципе, простые, но очень глубокие. Мне кажется, чтобы понять, о чём она говорит, надо иметь определённую подготовку. В основном это касается технологии, но иногда говорим и о трактовках. Бывает, она использует метафоры. Например, в побочной теме второй части Симфонии-концерта Прокофьева, по её словам, «цветёт вишня», это «аромат весны». Музыка Прокофьева, конечно, обладает потрясающей красотой, романтикой!

— А как эти метафоры перевести непосредственно в музыку?

— Это уже зависит от меня, я либо улавливаю то, что она имеет в виду, либо нет. Обычно мне удаётся её понять. Но она немногословна, больше показывает, чем говорит. И это совершенно потрясающе: Наталия Григорьевна звуком может передать любые метафоры. Когда смотришь, что она делает, какие техники использует, как меняет вибрато — всё становится ясно. Она делится многими секретами касательно ведения смычка, во фразировке обращает внимание на крупные фразы, добивается так называемого бесконечного звука, «бесконечного дыхания в музыке». Всё очень масштабно.

— Можно ли сказать, что каждый из педагогов научил Вас чему-то особенному?

— Они все что-то привнесли. Александр Александрович Князев, когда мы готовились к Конкурсу имени П. И. Чайковского, требовал драйва: ему нужна была мощная энергетика. Моим первым педагогом по консерватории был Валентин Яковлевич Фейгин, личность большого масштаба, но тогда я сам ещё не всё осознавал и понимал, не мог воспринять.

Все мои учителя не столько педагоги, сколько замечательные исполнители. Наталия Григорьевна, кстати, ученица Галины Семёновны Козолуповой, а Валентин Яковлевич — Семёна Матвеевича Козолупова (отца Галины Семёновны), основоположника советской виолончельной школы, у него и Мстислав Ростропович учился.

— А имеет ли русская виолончельная школа какую-то уникальную характеристику кроме географической?

— Да, это «пение» на виолончели. Семён Матвеевич, например требовал полнокровного звучания, он не переносил, когда студенты «щекочут» виолончель: всё должно быть наполнено звуком. Ярчайшие представители русской школы: Наталия Гутман, Мстислав Ростропович, Святослав Кнушевицкий, Даниил Шафран.

— Существует ли, на Ваш взгляд, принципиальная разница между так называемой современной и классической музыкой?

— Нет разницы. И потом, что означает современная и классическая? Если взять Шнитке, то это та же классика, никакая это не современная музыка. Язык меняется со временем, а суть остаётся та же. Если очень грубо говорить, то музыка повествует почти об одном и том же. Кто-то считает Прокофьева суперсовременным. Для кого-то Шёнберг — как Бах. У позднего Шёнберга всё дико логично, как и у его ученика, Альбана Берга.

Я однажды сотрудничал с Теодором Курентзисом: в «Воццеке» Берга (в постановке Дмитрия Чернякова на Новой сцене Большого театра) я играл в ансамбле на сцене и прослушал эту оперу раз двадцать. В какой-то момент я понял, что там совершенно колоссальная, сумасшедшая музыкальная конструкция, целиком привязанная к действию и словам. Чтобы хорошо её воспринять, нужно прослушать её много раз. Сразу она слушателю не открывается. Наверное, в этом и есть отличие. Lacrimosa из «Реквиема» Моцарта, например, производит впечатление на слушателя мгновенно.

— Программа концерта «Отражение», который пройдет 27 июня в концертном зале «Зарядье», получилась уникальная: в ней собраны произведения, в которых современные композиторы так или иначе отразили шедевры своих предшественников из других эпох. Композитор, представленный в программе наиболее широко — Леонид Десятников. Как Вы с ним познакомились?

— Я много лет сотрудничал с пианистом Алексеем Гориболем (который также будет участвовать в этом концерте), одним из главных пропагандистов музыки Леонида Аркадьевича Десятникова. «Вариации на обретение жилища» мы с ним играли неоднократно, в том числе в присутствии автора.

Какие ещё произведения Десятникова Вы играли?

— «По канве Астора» для скрипки, альта, виолончели и фортепиано, две пьесы для трио — в рамках его авторских вечеров в Москве, Милане, Лондоне, Тель-Авиве.

— Насколько я знаю, ваш отец, Рифат Курбанович, тоже был дружен с композиторами-современниками, а они посвящали ему свои произведения?

— Андрей Эшпай написал для него и посвятил ему «Концерт для контрабаса и камерного оркестра». Отец много его играл с известными дирижёрами, в том числе с Валерием Гергиевым.

— И эта семейная традиция продолжилась…

— Да. Мне кажется, что все те, кто сейчас пишет музыку — святые люди, небожители, часто совершенно небогатые, как повелось ещё со времён Шуберта: он же был практически нищим, по воспоминаниям современников. Этих людей нужно поддерживать, беречь, всячески стараться исполнять их музыку. Недавно мы играли Секстет Евгения Щербакова. Он мой ровесник, и пишет для меня виолончельный концерт. Для композитора главное — найти свой почерк, и мне кажется, Евгению это удалось. Его музыка узнаваема, как и музыка Десятникова, Пярта, Шостаковича… Их ведь ни с кем невозможно спутать.

— Можете ли Вы описать свои чувства, когда Вам впервые посвятили произведение, а Вы впервые его исполнили? И что это было за произведение?

— Это было произведение моего друга Сергея Ахунова. Он посвятил мне цикл сольных пьес для виолончели под названием «Кентавры». Надо было всё это выучить, исполнить и записать. Я долго работал над этими пьесами.

— Почему «Кентавры»? Есть какая-то концепция?

— Да, есть также «Кентавры» для скрипки, и идея в том, что руки кентавра — это пьеса для скрипки соло, а четыре ноги — цикл из четырёх пьес для виолончели соло. Сергей Ахунов, кстати, написал квинтет в память о моём отце. И это одно из его лучших, главных произведений. Называется «Квинтет памяти музыканта». Колоссальная вещь. Советую послушать. Сергей использует довольно редкий состав инструментов, как в «Форельном квинтете» Шуберта: скрипка, альт, виолончель, контрабас, фортепиано.

— А Александр Чайковский?

—  Я был первым исполнителем его Сюиты для виолончели соло и Двойного концерта.

Я слышал Ваши записи произведений Микаэла Таривердиева и Исаака Шварца. Расскажите, что Вас связывает с этими композиторами?

— Мои добрые знакомые Вера Таривердиева и Антонина Шварц — необыкновенные женщины, посвятившие свои жизни творческому наследию ушедших мужей. С Алексеем Гориболем, с которым меня познакомила Вера Таривердиева, мы сыграли и записали много произведений этих прекрасных композиторов.

— Бывает ли так, что Вы чувствуете произведение композитора-современника иначе, чем он от Вас ожидает, и как быть в таком случае?

— Это принципиальный вопрос. Мы должны максимально воспроизвести то, что написал автор. Поэтому важны всякие хорошие издания, рукописи, уртексты. Если Шуберт, например, пишет piano, то надо играть только piano. Если играть forte, то получается, будто исполнитель ставит себя выше композитора.

Если автор сидит рядом и говорит, как надо исполнять его музыку, то надо слушаться. Хотя, например, тот же самый Сергей Ахунов — гобоист. И он может написать такие вещи, которые не играются на виолончели. В этом случае действительно надо сказать, что вот такой-то аккорд взять на виолончели невозможно, а такой-то штрих на ней не звучит: здесь у меня, как у виолончелиста, опыта больше, и композиторы всегда прислушиваются к моим словам. А что касается самой музыки — композитору виднее.

— Есть ли у Вас нелюбимый композитор или нелюбимое произведение?

— Нет. Если тебе не нравится какая-то вещь, её не надо играть. Это обман. Надо любить всю музыку, которую играешь.

— Что бы Вы посоветовали подрастающему поколению музыкантов? Или не советовали бы?

— Нельзя останавливаться в развитии. Либо ты идёшь вперёд и развиваешься, либо останавливаешься в развитии, начинаешь деградировать и катишься вниз. Если артист считает, что достиг вершины, и ему не к чему стремиться, значит, на его творчестве можно ставить крест. Надо, чтобы всё время было над чем работать.

Беседовал Сергей Евдокимов

Загрузка...
Загрузка...