Байзаков Марат

1

То, что усопший не был мусульманином, знали в ауле все, кроме имама. Имам был приезжий, из соседнего села. Там у него и мечеть с прихожанами в тридцать пять голов, и электричество целых три часа в сутки. А в этот, стиснутый Чаткальскими хребтами, аул его заманишь разве что редкими свадьбами, но чаще чьей-нибудь смертью для совершения погребальной молитвы — джаназы. В таких случаях за имамом посылали Хасанбая, толстого, рыжего амбала, заполнявшего собой полкабины трактора. Механический транспорт имелся только у него, такого же ржавого цвета, неуклюжий и кашляющий клубами дыма.

Имам не отказывал. Он утешался тем, что его усилия щедро вознаградятся. «Если не в этом мире, то в ином», — причитал он. Всё же вознаграждали его на этом свете. Редко когда деньгами, чаще бараниной на целый казан, кисло-сладким кумысом, а в последний раз даже чапан[1] надели, на верблюжьей шерсти с ситцевой подкладкой, явно ручного пошива.

Впрочем, трёхчасовая поездка по горным дорогам не сулила ничего приятного. Однажды на самом склоне горы у них заглох трактор, в двадцати километрах от аула. Пока Хасанбай, склонившись над капотом, что-то чистил и продувал, имам успел насчитать трёх волков и несколько шакалов, круживших вокруг машины. Припав на передние лапы, хищники наблюдали за непонятным железным зверем, рычавшим на всю окрестность, как голодный лев, и внезапно умолкшим. Может, уснул? Или помер? Будет чем полакомиться! Но приближаться они боялись, выжидали.

Тяжелее всего было слушать неумолкающего Хасанбая, чья речь была бессмысленной, нудной. Пытаясь перекричать рёв своей машины, тракторист жаловался имаму на погоду, из-за которой он днём потеет, как собака, а ночью мёрзнет, опять же как собака; на своего соседа Шерали, который одолжил у него велосипед и вот уже неделю не возвращает. Но особо он сетовал на снижение надоя у его единственной коровы, будто это он, имам, был тому причиной.

— Я думаю, это из-за мастита, – убеждал Хасанбай своего пассажира, так и не проронившего ни слова. – Задняя доля вымени отекла, понимаете, так бывает при мастите.

Имам особо не вслушивался, он кивал головой и перебирал бусинки на чётках, что-то при этом нашёптывая себе под нос.

Вот и в этот раз Хасанбай взялся привезти служителя мечети из соседнего села. Причина была печальная: хоронили Хуснуда, младшего брата Мансура. Родители у них умерли давно и Мансур, как старший и единственный брат, занимался погребением.

В первую очередь он известил соседей. Они помогли очистить двор от снега и огородить его брезентом. Затем расставили у ворот стулья и столы для гостей.
В глубине двора запыхтел самовар – горячую воду в ауле по-иному не добыть. Вместо воды в него подбрасывали свежевыпавший снег — всё лучше, чем носить воду из полыньи, сгодится для омовения тела.

В обмен на тёплые вещи покойного — армейскую ушанку и куртку на пуху – Мансур нанял добровольцев омыть тело брата и выкопать могилу на кладбище.

Слухи в ауле распространялись живо. К полудню все уже знали, что у Мансура умер брат. К дому стал стекаться народ. Женщины, опустив головы, проходили прямиком в дом и уже там, обняв хозяйку, истошно выли, но усевшись на стёганый матрац – курпачу, тут же умолкали. Мансур же, обвязавшись атласным поясом, встречал людей у ворот. Он не плакал. Гостей у входа он встречал громкими причитаниями, нервно и часто протирал платком глаза, притворно кашлял, морщил лоб, но не плакал. Не заплакал он и утром, когда к нему в дом вбежала Зулхимор, жена покойного, без платка, со взъерошенными волосами, и с криками, воплями сообщила о смерти мужа. Мансур лишь сел обратно в постель и, как богомол, покачиваясь взад-вперёд, уткнулся взглядом в костлявые пальцы ног. Он не проронил ни слова, ни слезинки, будто всё так и должно было быть. Он сидел и отрешённо разглядывал мёртвый, почти окаменевший ноготь большого пальца.

— Ну сделайте же что-нибудь, Мансур-ака, – повторяла Зулхимор, захлёбываясь слезами, и что есть силы теребила мужчину за плечи.

Вдруг Мансур подскочил с кровати, будто вспомнил что-то важное, и стал машинально натягивать сапоги, накинул бушлат на дырявую майку. Одевшись, он выбежал на улицу и бросился к дому брата. Зулхимор бежала за ним. Со стороны было нелепо и смешно наблюдать как маленький смуглый человечек в неуклюжих кирзовых сапогах спешил, бросая огромные шаги через сугробы и арыки, а за ним, скользя и падая, поспевало тоненькое длинное тельце.

 

***

— Едут! – крикнул кто-то из детишек, бегавших недалеко от дома.

Собравшийся у дома народ зашевелился. Под женские всхлипывания вынесли из дома тобут[2], на котором лежал покойник, облачённый в белый саван. Всё было готово к чтению заупокойной молитвы. Ждали имама. Вдали слышались рокот и пыхтение, но самого трактора не было видно. Гул разносился по ущельям и долго бродил меж гор — было непонятно как далеко находятся путники.

 

2

— «Село», говорите? – арбакеш, сплюнув насвай[3], пнул осла галошей, тот дёрнулся и зашагал резвее. – Да какое же это село: ни тебе воды, ни газа, ни света… дыра это, а не село, тьфу ты.

Он вновь сплюнул, в этот раз не насвай, а с досады. Его собеседниками были необычные пассажиры — нескладный мужчина средних лет и кроткая девушка с белокурыми волосами. Сидели они по углам навьюченной повозки еле удерживаясь за её края.

— И что вы там потеряли? Лекарства что ли везёте? – извозчик кивнул на пухлые рюкзаки.

— Мы слово божье несём, – прошептала девушка и покраснела.

Арбакеш не расслышал её или не понял. Путники говорили на местном языке с большим акцентом, хотя говорили они бегло, непринуждённо.

— Это хорошо, что вы наш язык освоили, потому что там, куда вы едете на русском говорят плохо, очень плохо. Ну разве что Хуснуд знает его нормально. Он, я слышал, даже Пушкина читал, «Войну с миром».

Девушка громко засмеялась. От этого арбакеш оживился, закинул ногу на ногу и, прислонившись к мешку с чем-то мягким, рассыпчатым, затянул песню, без ритма и мелодии:

 

Қарокўзим¸ келу мардумлиғ эмди фан қилғил¸

Кўзум қаросида мардум киби ватан қилғил

 

Гужевая повозка кряхтела, опрокидываясь то на один бок, то на другой. Огромные торчащие со всех сторон булыжники и выступы скал возвышались над путниками. В их воображении вырисовывались образы дохристианских идолов, подобно истуканам острова Пасхи. Они чувствовали себя великими просветителями, конкистадорами, приносившими язычникам слово божье.

Песня внезапно оборвалась и арбакеш, бросив взгляд на своих немногословных пассажиров, продолжил:

— Я вот тоже везу лекарства, керосин, газеты и прочую фигню. Скоро вон двадцать первый век, а у них, представляете, газет даже нет, и как они только в туалет ходят? – извозчик взорвался смехом и глянул на пассажиров в надежде, что его поддержат.

Но мужчина, слегка подпрыгивая, глядел перед собой и, казалось, вовсе не слушал его. А девушка лишь робко улыбнулась краями губ и отвернулась. Извозчик затих. Арба медленно двигалась по горным зигзагам, по очереди скрипя дощатым дном и оглоблями. Горы то сжимали путников в тиски, то пропускали их, круто раздвигаясь в стороны.

Арбакеш выудил из замасленного пиджака липкий пакетик, насыпал на ладонь горсть шариков грязно-зелёного цвета и закинул их под губу. С насваем во рту, шепелявя и брызгаясь слюной, он продолжил свой монолог:

— Жаль фщё-таки, щто щоветы не ущпели тюда электрищтво провещти, теперь же до них никому нет дела.

Наконец, выплюнув насвай и крикнув «Хэээ!», извозчик вновь пришпорил осла галошей, тот истошно заревел, но ходу не прибавил.

— А народ там живучий, скажу я вам, столетиями сидят в этой яме. Хотя никто уже толком не ведает, когда аул-то этот появился. То ли их предки от Чингизхана бежали, прятались меж гор, а потом забыли вернуться. То ли это Тамерлан наказал их, заслав сюда за какую-то провинность. Вот с тех пор и существует эта яма: пара десятков домов, без школы и больницы.

— А если кто заболеет? – вдруг сзади раздался взволнованный женский голос.

От неожиданности извозчик оторопел, чуть не обронил поводья и всем корпусом повернулся к пассажирам.

— Ну, это вовсе не беда, это для них уж точно не проблема. По этой части у них в ауле свой табиб[4] имеется, Эшан-бобо звать. Этот глухарь своими травами и растворами любую хворь излечит и порчу снимет, ну или наведёт, если хорошо подмазать. Народ к нему и захворавших коров с овцами ведёт, и сам же у него и лечится. Смешно же ведь? – и сам же загоготал. – А однажды, если хотите знать, табиб этот даже роды принимал. Хотя для этого дела у них бабка имеется, но та как раз в город уехала, к родственникам, а тут не к сроку воды отошли. Ну Эшан-бобо и вызвался. Опыт, говорит, как-никак имеется, трёх жеребчиков принимал. В общем, всё обошлось тогда, а малыша того Эшаном и прозвали, в честь него.

— Ну, а если без врача никак? Если вдруг несчастный случай? – девушка никак не могла поверить, что в населённом пункте может не быть ни одной больницы.

— Ну, если так, если без врача уж никак, то в город отправляют Хасанбая, только у этого жирдяя есть трактор. Я, кстати, ему вот, как раз, солярку везу, – он кивнул на канистру; из негерметичной горловины выступал пар. Девушка сморщилась и отвернулась.

— Тут или на тракторе, или на ослике, другие не проедут. Говорю же вам, аул этот — одна большая яма. У этой местности, если хотите знать, даже названия нет, ей-богу не вру, сами жители называют его — «Чукур», что значит — «Яма».

 

***

Так поздней осенью в один из ветреных дней в Яме появились незнакомцы: мужчина и женщина, одетые странно, как в журналах, изредка завозимых в аул. Девушка в треугольном платке, застёгнутая на все пуговицы, натужно улыбаясь прохожим, семенила за спутником. Несуразно короткий галстук на шее у мужчины резвился на ветру, выдавал ему пощёчины и внезапно замирал то на одном, то на другом плече. Местная детвора визжала вокруг него, тыча пальцами в бордовую полоску ткани, не понимая что это.

 

3

Извозчик был прав: аул действительно походил на одну большую яму, будто какой-то великан зачерпнул ковшом землю, а в образовавшийся выгреб побросал людей, как насекомых. Те расплодились, понастроили себе хижин, кривобоких, незатейливых — стены из обтёсанного камня или саманного кирпича, обмазанные глиной, да крыши, покрытые камышом. Дома´ в ауле возведены беспорядочно и наспех, будто хозяева вот-вот уедут.

Но сами люди в Яме никуда не спешили, впрочем, и спешить-то было некуда. Утром погонят скот на пастбище, вечером обратно. Кто-то возится с медоносными пчелами, другие разводят кур да кроликов. На склонах гор особо прыткие жители выращивают джут и пшеницу.

Так было сотни лет назад, так есть и сейчас. Дни в Яме текут лениво, вяло, словно мёд со дна банки. Времени тут будто и не существует. Оно не проникает сюда, оставаясь там, за горами, как грозовые тучи, застревая на вершинах.

Но странники шли быстро, уверенно, будто сами жили здесь и куда-то опаздывали. Мужчина прижимал к груди чёрную книжку, украшенную латунным крестом. Рюкзак за спиной у женщины смешно прыгал, пытаясь увидеть что там впереди. А впереди была дорога, протоптанная несколькими поколениями жителей аула. Дорога гнулась, кривилась, огибая оказавшийся на её пути тысячелетний валун, и тут же ныряла за холм. Тени путников то сужались, то росли, покачиваясь из стороны в сторону.

Странники решили постучаться в один из домов. Стучали они долго, настырно, будто пришли к себе, а их в дом не пускают. В соседнем дворе залаяла собака, вислоухая, небольшая, но с густым, пугающим рыком.

— Хэй ви, нэ стущите, – сзади послышался хрип, – Щерали дома нету, пастбища ушёл.

Это был Эшан-бобо, сухой, костлявый старик, но удивительно юркий для своего возраста. Впрочем, Эшан-бобо и сам точно не знал сколько ему лет, к тому же был глуховат и приходилось по несколько раз переспрашивать.

— Ассалам алейкум! – мужчина широко улыбнулся и пошел навстречу. – Мы к вам из города. Нам бы священника вашего сыскать.

Старик замешкался, удивившись приветствию европейца:

— Вай, мехмон[5], ва-алейкум ассалом. Вы говорите на нашем языке, баракалла[6].

Из соседнего дома на лай собаки вышел грузный человек в сапогах и чапане. Его вислые усы болтались, как уши собаки. Редко моргающие жабьи глаза выражали удивление:

— Вы кто такие? Что вам надо? – крикнул он чужеземцам прямо с порога.

— Эта гости из шахара[7], Тошмат, – вмешался старик. – Ты Олопар своего успокой, надоел, шайтан.

— Эээ онангни сани[8], – сквозь зубы выругался Тошмат, нашёл камешек и швырнул его в собаку, угодив прямо в живот. Та взвизгнула, заскулила и скрылась в своей конуре.

Тошмат подошёл к ним, осмотрел гостей с ног до головы, задержал взгляд на девушке:

— Так кто вы такие? – повторил он, не отводя взгляд от девушки.

— Мы из международной организации, изучаем потребности отдаленных селений. Меня зовут – Всеволод. Эта – сестра Мария. Вы не скажете, как найти священника в Вашем ауле?

— Священника? – удивился Тошмат. – Муллу что-ли?

— Ну да, муллу.

— Так у нас муллы никогда и не было. Если кто помрёт — едем в соседний аул за имамом.

— Ну а как же другие церемонии, мероприятия?

— Какие ещё мероприятия? Свадьбы что-ли?

— Ну хотя бы свадьбы.

— Ну, а что свадьбы? Свадьбы у нас комсомольские, хотя советов вот уже десять лет как нет, но «красный туй[9]» остался, с танцами, с водочкой бывает, ну вы понимаете. Тут мулла не нужен, тут мы и сами, – он беззвучно захихикал.

— Да вы что? – сдвинул брови незнакомец. – А как же религия, традиции, вера, в конце концов? Вот вы, положим, верующий человек?

— Я? – он удивлённо протянул «я».

— Да, да, вы, вы — мусульманин?

Тошмат вытаращил и без того огромные глаза, переглянулся со стариком Эшан-бобо и скривил губы, от чего его усы ещё более обвисли.

— Конечно, – он нервно захихикал, – конечно я — мусульманин, а кто же ещё. У нас в ауле все — мусульмане.

— И намаз наверно читаете?

— Ну… это уже как придётся.

— То есть как это как придётся? – мужчина оживился. – Мусульманам ведь полагается читать намаз пять раз в день, разве нет? – он перевёл взгляд на Эшан-бобо. Тот засмущался, покраснел то ли от вопроса, то ли действительно не понимал о чём речь идёт:

— Что ты говоришь, мехмон? Говори громче.

— Ну полагается, и что? – Тошмат вспылил. – Просто вот какая штука, из-за будних забот такой возможности у меня пока нет, сами видите, работать надо, выживать как-то. Я вот, к примеру, целый день в навозной одежде хожу, и как тут намаз почитаешь, а, сами скажите? Вот постарею и буду читать, а пока вон, Эшан-бобо пусть читает, ему и так делать нечего.

Старик, поняв, что говорят о нём, опять встрял:

— О чём это вы, а?

— А к чему это вы всё расспрашиваете? – возмутился Тошмат.

— Вы поверьте, мне это чрезвычайно интересно и к тому же я думаю, мы с сестрой Марией могли бы вам помочь обрести смысл в повседневной жизни и перебороть все невзгоды с помощью веры.

Мужчина говорил размеренно, спокойно. Его слова, пропитанные уверенностью, лились непринуждённо и обволакивали слушателя. В нём было что-то от удава: пока его спутница улыбалась, кивала и всячески отвлекала жертву, он располагал, окутывал и медленно затягивал слушателя.

— Ну, вот смотрите…

Мужчина, ловко скинув с себя рюкзак, порылся и достал из него книжечку:

— Это вот Евангелие, ну Инджиль по-вашему. Оно было ниспослано Аллахом пророку Исе и считается одной из священных книг Ислама. Хотя, что я вам рассказываю, вы и сами это прекрасно знаете. Берите, это вам, дома почитаете, – он протянул книжку Тошмату.

А старику Эшан-бобо, всё пытавшемуся заглянуть в огромные рюкзаки гостей, девушка всучила тоненькую брошюру с цветными картинками – она не была уверена, что старик умеет читать.

— Мы ещё какое-то время побудем у вас в ауле, так что, если что не поймёте, мы вам с удовольствием поможем.

Не дав опомниться, миссионеры закинули рюкзаки за спину, улыбнулись собеседникам и оставили их разглядывать подаренные книжки.

 

4

— Эй вы, будьте осторожны, ночь в Яме наступает внезапно, словно сверху кто-то закрывает её крышкой, – послышался голос за спинами путников, которые, усевшись на свои рюкзаки, трапезничали прямо на дороге. – А если ещё и гвоздями забить крышку, то аул наш и вовсе станет не ямой, а настоящим гробом!

Долговязый молодой человек с кудрявыми волосами, в очках, водруженных на выступающий бугорок носа, подошёл к ним, протянул руку.

— Меня зовут Хуснуд. А вы, наверно, те самые гости, о которых все в ауле говорят?

— Надеюсь, не плохое говорят? – мужчина встал, вытер руки и протянул в ответ, – Всеволод, а эта — сестра Мария, очень приятно.

За день гости успели обойти несколько домов, что вкривь и вкось торчали вдоль дороги. Где-то им вовсе не открывали, тайком подглядывая на стучавшихся из-за занавесок, а где-то приглашали их домой, усаживали за дастархан[10]. Гости не отказывались, улыбались, благодарили, пили чай с мёдом. Они живо интересовались повседневными делами хозяина дома, обсуждали подготовку к предстоящей зиме, расспрашивали о планах на будущий год. Затем гости плавно переходили к разговору о боге. На столе появлялись цветные журналы с почти сказочным названием «Сторожевая Башня».

— Занесло же вас, однако, – улыбнулся Хуснуд.

— А нам с сестрой Марией очень нравятся ваши горы, вот мы и стараемся посещать такие поселения, как ваш аул.

— Как наша Яма, – уточнил Хуснуд.

— Мда, теперь я понимаю, почему вы её так прозвали. Тут действительно не легко: ни электричества, ни газа, и как вы только живёте?

— Увы, из нашей Ямы не вылезти, не сбежать. Поднимаешься вверх, а оттуда вновь попадаешь в яму. Кто знает, может это не мы в яме живём, а она в нас. Вот и приходится выживать милостью Аллаха.

— Аллаха? Так вы верующий?

— А разве без веры тут проживёшь? Вопрос лишь в том, чем вы готовы пожертвовать ради того, чтобы получить благоволении бога.

Хуснуд зашёлся в кашле, затем долго восстанавливал дыхание, просил прощения у собеседников. Те выражали беспокойство по поводу его кашля. Сестра Мария даже нашла в рюкзаке какое-то лекарство в стеклянном флаконе и предложила его Хуснуду, но тот лишь отмахивался.

— Думаю, вы правы насчёт благоволения бога, – продолжил разговор Всеволод. – В предании говорится, что в Судный день умрут все, кроме избранных. Только они предназначены к спасению, ибо единственный путь к вечной жизни — это Познание.

Они говорили недолго, но за это время Яма успела наполниться темнотой, тяжёлой, вязкой, словно деготь, вытесня из неё свет.

— Я живу тут недалеко, если желаете, можете остановиться у нас. Думаю, Зулхимор, моя супруга, будет только рада гостям. Детей у нас нет, так что мест хватит всем.

— По правде говоря, мы думали снять где-нибудь хижину или комнатку.

— Хижину? В Яме? – он засмеялся и вновь зашёлся в кашле, прикрывая рот платком.

 

5

Началась погребальная молитва. Имам стоял у тобута, лицом к собравшимся. Сложив руки перед собой и прикрыв глаза, он воздавал хвалу Аллаху и просил упокоение усопшему. Слова молитвы пронзали тишину, взвивались вверх, в горы, но сорвавшись, эхом катились обратно — из Ямы, и вправду, не вырваться ни крикам, ни стонам, ни даже мольбам Всевышнему.

Вся мужская часть Ямы, как и положено, выстроилась во дворе дома, словно рота солдат на плацу, в три стройных ряда — впереди старшие, молодые в задних рядах. Погребальная молитва — дело коллективное. Тут не требуется ни поклонов, ни падения навзничь — стой себе в толпе и помалкивай. Даже молитву знать не обязательно, за тебя всё сделает имам. Для того и вызвали его, даром что ли узелок ему с подарками готовили.

— А ведь он не был мусульманином! – вдруг кто-то выкрикнул из толпы.

Имам оборвал молитву, пробежал взглядом по толпе: послышалось? Или кто и впрямь осмелился перебить его? Он прокашлялся, опустил глаза, попытался вспомнить на каком месте молитвы остановился.

— Это сектанты сбили его с пути! – вновь послышался голос из толпы.

Все разом зашумели, зашевелились, начали о чём-то спорить, перебивая и не слушая друг друга.

— Что это значит? Прекратите! Замолчите! – взорвался гневом имам и метнулся в толпу, как разъярённый командир, отыскивая в строю провинившегося солдата. – Вы для чего меня позвали? Посмеяться надо мной решили, грешники? Побойтесь же Всевышнего!

Люди его не слушали. Каждый что-то говорил и кивал тюбетейкой, укутанной в целлофан, чтобы не промокла под снегом.

— Народ, послушайте же меня, – наконец вскрикнул имам и, вернувшись на своё место, продолжил: – Вы ведь знаете, что Ислам запрещает совершать молитвы по немусульманам и тем грешникам, кто осмелился наложить на себя руки. Если вам что-то известно, касательно покойного, то немедленно скажите, ибо на том свете вас ждут муки ада, так не гневите же Всевышнего.

Гавкающее эхо передразнило имама. Народ, сложив руки на животах, опустил головы, умолк.

— Вы скажете наконец или так и будете стоять, как бараны? – вскрикнул имам. Он хмурился, мрачнел, ему казалось, что его обманывают, над ним насмехаются.

Из толпы отделился старик Эшан-бобо и захрустел по снегу к имаму. Приподнимаясь на цыпочки, он дотянулся до его красного, торчащего из-под чалмы[11] уха, и стал что-то шептать.

— … они и меня пытались вовлечь в свои ряды, шайтаны! – причитал старик, выдувая пар в ухо имама. – Эти сектанты вели агитацию среди нас, проводили тайные моления, называли себя служителями бога.

Имам слушал старика, не отводя взгляда от стоявшего рядом Мансура. Его взгляд тяжелел, медленно наливаясь яростью. От этого Мансуру было не по себе. Он переминался с ноги на ногу, будто взгляд этот грузом взваливался на него и гнул, давил к земле.

— Ты знал об этом? – наконец спросил его имам.

— Мулла, позвольте объяснить…

— Я спрашиваю, ты знал, что твой брат не был мусульманином?

— Мой брат принял этих путников у себя дома, им негде было остановиться, вот они и живут здесь месяц, полтора, может и больше, с тех самых пор, как появились здесь, в Яме…

— Значит знал, – сквозь зубы выдавил имам. В эти слова он вложил всё зло и обиду за проделанный в такой холод путь, за время, потраченное впустую, за глупых людей, которые ведали всё, но не предупредили его, пытались скрыть.

— Уважаемый мулла, поймите, мой брат был болен, он уже тогда сильно кашлял…

— Хватит, – остановил его имам, выставив ладонь перед Мансуром. – А теперь слушайте все. – Он обратился к собравшимся, жадно заглотнув воздух и, как дракон, пустив на них облако белого пара. – Вы должны изгнать иноверцев из вашего аула, пока эти посланники шайтана окончательно не промыли вам мозги. Им тут не место.

— Но мулла, – Мансур испугался, что осмелился перебить имама, – мы не можем с ними так поступить, ведь сестра Мария, например, бесплатно учит наших детей читать и писать, а Всеволод помогал брату в хозяйстве. Это ведь неправильно! Народ, что же вы молчите?

— Они учат ваших детей Библии и псалмы заставляют зубрить… Мне обо всём уже поведали. Что касается твоего брата: так как он отрёкся от Ислама и проповедовал иную религию, мы не будем читать по нему погребальную молитву. Молиться за неверующего запрещено Кораном. Так что завтра с первыми лучами солнца ты, Мансур, должен будешь загрузить тобут на свою арбу и везти его за эти горы, – он кивнул в сторону, – и там предать брата земле.

Имам оглядел толпу, пытаясь взглянуть каждому в глаза, но те опускали головы, отводили взгляд.

— Вам всё ясно? Или может у кого есть вопросы? А может кто-нибудь ещё желает перебить имама, оспорить его решение, ослушаться, а? Ну же, смелее.

В нависшей тишине доносилось мычание коровы, протяжное, нездоровое. Вероятно, это была корова Хасанбая, просила корма или воды.

— А теперь пусть все разойдутся по домам, сейчас же, — скомандовал имам.

И толпа разошлась, не смея возразить имаму и пряча глаза от Мансура. Тот остался стоять посередине двора. Снежинки падали и обжигали ему лицо, окутывали стоявший рядом тобут. Мансур пал на него и только теперь беззвучно и отчаянно зарыдал.

 

6

В углу комнаты догорала керосиновая лампа. Язык пламени извивался на фитиле, оживляя предметы в помещении. Свет и тень резвились по комнате, прыгали по стенам, потолку. Сцепившись, они боролись на столе, на закопчённой буржуйке, на глиняной посуде и вдруг, словно застигнутые за шалостью мальчишки, замерли на высоком, обмотанном белым полотном, предмете.

«Что это?» – Мансур протёр слипшиеся глаза.

Предмет, окутанный куском бязи, походил на статую, укрытую в белый материал от любопытных глаз. Статуя медленно двигалась к Мансуру, увеличиваясь и возвышаясь над ним подобно снежной горе. Ему казалось он медленно проваливается в яму, всё дальше, глубже, а белая гора вот-вот накроет его надгробной плитой. Стягивая за собой одеяло, он попятился назад и забился в угол.

Внутри материи что-то зашевелилось, задвигалось, пытаясь разорвать натянутую, как смирительная рубашка, ткань. Мансур тщетно пытался крикнуть, заорать, завыть, но не мог – его разом онемевший язык лежал во рту, как выброшенная на берег рыба, беспомощно подёргиваясь.

Наконец материя треснула, подобно скорлупе яйца, из которой вот-вот должно вылупиться что-то зловещее, недоброе. Из образовавшейся трещины показались пальцы, синие, в пятнах, изогнутые в стальные крючки. Пальцы раздвигали материю, разрывая её всё шире, шире и проделывая в ней отверстие, словно вход в пещеру. Оттуда, из тёмной бездны, подуло — кто-то протяжно выдыхал воздух. Из пещеры медленно ступила нога и беззвучно опустилась на войлочный ковёр, устланный вокруг кровати Мансура. Из тьмы в комнату шагнул Хуснуд, покойный брат.

Подступив к Мансуру вплотную, покойник наклонился к нему. Голое тело мертвеца было осыпано снежинками — звёздочками, шестигранниками — которые и не думали таять. На мраморном лице Хуснуда блестели неморгающие стеклянные глаза. В них Мансур увидел себя: жалкого, дрожащего и забитого в угол, словно загнанный зверь.

— Прости, — смог наконец выдавить Мансур.

Вдруг Хуснуд схватил брата за горло и завыл нечеловеческим голосом: «Беги!».

***

Мансур проснулся от собственного крика. Спотыкаясь обо что-то и падая, он выбежал во двор. В Яме стояла ночь, но уже из курятника Тошмата доносился истошный крик петуха, зазывающего новый день.

Мансур протёр снегом лицо. Не замечая, что стоит, утопив босые ноги в снег, он уставился в небо. Звёзды там висели, как гирлянды на ёлке, мигая и подпрыгивая. Слева от Луны их скопился целый ворох, будто это лунный серп скосил их под себя.

Холод наконец разогнал остатки жуткого сна и Мансур, одевшись, отыскал в тёмном сарае топор, кетмень, лопату и принялся готовить повозку и снаряжаться в путь.

[1] Вариант мужского кафтана

[2] Похоронные носилки

[3] Вид некурительного табачного изделия

[4] Знахарь

[5] Гость

[6] Молодец

[7] Город

[8] Мать твою

[9] Свадьба

[10] Скатерть для трапез или сервированный стол

[11] Мужской головной убор, тюрбан.

Загрузка...
Загрузка...